Книга Не проси, страница 79 – К. Блэквуд

Лиза сжала край стола так, что ногти скользнули по пластику.

— Ещё одно слово про моего отца — и я закрою лифт.

Баранов улыбнулся. Не насмешливо. Печально.

— Вы не сможете закрыть лифт.

Словно в подтверждение его слов двери кабины дрогнули, но не сдвинулись. Где-то глубоко в шахте протяжно скрипнул металл. Звук был длинный, уставший, совсем не похожий на работу механизма. Скорее так стонет пожилой человек, когда его пытаются поднять с кровати.

Лиза схватила телефон и снова набрала Римму. Нет сети.

Телефон показывал чёрный треугольник предупреждения там, где обычно была связь. Лиза уставилась на экран. Значок мигнул один раз и исчез.

Из палаты двести семь донёсся шорох. Лиза медленно обернулась.

Дверь Власовой была приоткрыта.

Старушка стояла в проёме в одной ночной рубашке и шерстяных носках. Седые волосы выбились из косынки, лицо было спокойным, даже радостным. Она смотрела не на Лизу. Не на Баранова. На багровое окошко над лифтом.

— Петя пришёл, — сказала она.

Лиза почувствовала, как живот провалился куда-то вниз.

— Анна Николаевна, вернитесь в палату.

Власова не услышала. Или сделала вид, что не услышала.

— Он совсем молодой, — сказала она тихо. — Как тогда. В плаще. С цветами. Глупый такой. Я ему говорю: «Петя, ты же умер». А он смеётся. Говорит: «Так и ты скоро».

Баранов повернул голову к старушке.

— Ей нельзя сюда, — сказал он.

В его голосе впервые прозвучал страх.

Лиза бросилась к Власовой, но коридор снова стал длиннее. Не зрительно — физически. До палаты было всего несколько шагов, но ноги будто вязли в линолеуме. Воздух между постом и лифтом сделался плотным, влажным. На стенах проступил блеск, словно кто-то натёр их водой, которая начала замерзать и превращаться в лёд. Власова сделала шаг к лифту.

— Анна Николаевна!

Старушка остановилась, обернулась. В её глазах не было деменции. Только ясность. Страшная, голая ясность человека, который вдруг увидел не свою болезнь, а весь коридор сразу — и понял, чем он заканчивается.

— Девочка, — сказала она, — там не смерть.

Лиза замерла.

— А что?

Власова улыбнулась.

— Очередь.

Свет в лифте мигнул.

За спиной Баранова, там, где должна была быть задняя стенка кабины, Лиза увидела глубину.

Сначала ей показалось, что это отражение. Какая-то ошибка света, тень, сложившаяся в неправильную перспективу. Но потом глубина стала шире. За каталкой открылся коридор — ослепительно белый, стерильный, такой чистый, что от него заболели глаза. Он уходил далеко-далеко, невозможный для размеров лифтовой шахты. По обеим сторонам стояли кровати. На некоторых лежали люди, укрытые до подбородка белыми простынями. На других — только простыни, смятые так, будто кто-то только что встал.

Лиза увидела потолочные лампы. Длинные, больничные, ровно светящиеся. Ни одна не мигала и не жужжала. Это было почти невыносимо. В обычной больнице всегда что-нибудь работает плохо. Здесь всё работало идеально.

И где-то там, в конце белого коридора, кто-то сидел на кровати. Она не видела лица. Только руки. Тёплые, крупные, с короткими пальцами. Отец всегда стеснялся своих рук. Говорил, что у инженера руки должны быть умнее, а у него они как у грузчика. На указательном пальце правой руки — шрам от стекла. Лиза помнила этот шрам. В детстве она водила по нему пальцем, как по маленькой карте.