Книга Не проси, страница 5 – К. Блэквуд

Где-то наверху проехала машина. Бетонный свод дрогнул. С потолка посыпалась серая густая пыль.

Антон дёрнулся снова, сильнее. Верёвки не поддались, а стянули запястья ещё крепче, раздирая тонкую кожу.

— Вы больной, — прошептал он. — То, что вы говорите - безумие. Вам нужна помощь.

Бездомный кивнул.

— Вы правы. Нужна. Всем нужна.

Он отвернулся и взял с крюка инструмент.

Антон не сразу понял, что это. Сначала — металлический блеск. Потом — ручка, перемотанная изолентой. Потом — тонкое полотно пилы, с мелкими грязными зубчиками, словно пасть крокодила, который только что пообедал.

— Не надо, — сказал Антон. — Вам не нужно этого делать, прошу...

Голос его стал совсем тихим.

Бездомный подошёл ближе.

— Вы хороший, доктор. Очень хороший. С вами оно долго продержится.

Боль пришла раньше осознания.

Она была такой точной и такой невозможной, что первые секунды Антон не мог даже кричать. Потом воздух прорвался из груди, и крик ушёл вверх, в бетон, в арку моста, в морозный вечер, где любой звук рассеивался и становился частью бесконечного шума новогоднего вечера.

Бездомный работал быстро. Без удовольствия — с торопливой, предельной сосредоточенностью.

Он всё время бормотал себе под нос:

— Лучшее — туда. Остальное — вниз. Лучшее — туда. Остальное — вниз. Держится. Пока держится.

Антон почти перестал различать слова.

Последнее, что он увидел, была та самая детская туфелька без пары, лежавшая у самой стены. Розовый лак на носке облупился. Реквизит. Крючок. Маленькая ложь, которая пережила уже многих.

Потом жёлтый свет фонаря стал белым. Потом — чёрным.

А позже, когда парк окончательно опустел и наверху стихли последние хлопки петард и голоса, под мостом снова стало тихо.

Бродяга работал уже без спешки. Он не резал — разбирал. Для него в этом не было наслаждения. Это был давно выученный, необходимый ритуал.

Лучшее он складывал отдельно.

В маленькую банку ушло то, чем Антон смотрел на мир. В промасленную тряпку — то, чем слышал. Несколько коротких свёртков он перевязал тугой ниткой и положил в старую брезентовую сумку, такую потёртую, что она сама казалась найденной на помойке лет десять назад. Каждый свёрток он бережно прижимал к своему сердцу, почти нежно, будто внутри было что-то хрупкое и живое.

Остальное пошло в чёрный строительный мешок. То, что уже не держало памяти, было слишком тяжёлым и заметным.

Потом он полез в тёмную нишу между бетонной опорой и фанерой. Там, присыпанные снегом, лежали ещё два свёртка — старые, уже просевшие, перевязанные тем же тугим узлом. Он держал их здесь дольше, чем следовало. Ждал подходящего момента. Когда город окончательно ослепнет и потеряет бдительность после праздника.

Теперь времени было совсем мало.

В мешке все свёртки с кусками тел ударялись друг о друга глухо, неправильно, как мокрые поленья. Бродяга морщился, но не от отвращения — от усталости. Три жертвы за две недели. Слишком много крови, следов.

Обычно он относил такие пакеты подальше — к заброшенным контейнерам за промзоной, туда, где мусорщики не задавали вопросов, а собаки радовались очередному ужину. Но в этот у него не было сил. И Пустота под землей ворочалась нетерпеливо, требуя своё. Он завязал пакет, перекинул брезентовую сумку с самым ценным через плечо и вышел из-под моста.