Книга Не проси, страница 39 – К. Блэквуд

Почти месяц всё было хорошо. Ровно столько, чтобы Виктор начал привыкать к новой версии их жизни. К повязке на глазу. К перчатке на левой руке. К тому, что Аня снова смеётся, а он каждый раз слышит в этом смехе не радость, а начисление.

На двадцать девятую ночь она заговорила во сне.

— Нет, — прошептала Аня.

Виктор мгновенно поднялся с раскладушки, которую поставил у её кровати. Пол был холодный. Правая стопа неприятно заныла, хотя её пока никто не трогал.

— Зайчик?

Аня лежала на спине, глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. Лоб сухой. Дыхание ровное.

— Нет, — повторила она. — Это папино.

Виктор замер. За окном прошла машина, фары скользнули по потолку и исчезли. Комната снова погрузилась в серую ночную темноту.

— Что папино? — тихо спросил он.

Аня нахмурилась и снова прошептала.

— Не берите. Он ещё нужен.

Холод прошёл по спине Виктора медленно, позвонок за позвонком. Он с ног до головы покрылся мурашками.

— Кто берёт, Анечка?

Она не ответила. Только повернула голову на бок и прошептала совсем тихо:

— Там считают неправильно.

Утром она ничего не помнила. Ела хлопья, болтала ногами под столом и рассказывала, что соседский мальчик Пашка обещал принести ей наклейки с динозаврами. Виктор пытался улыбаться, у него совсем не получалось. В какой-то момент Аня отложила ложку и посмотрела на него очень внимательно и серьёзно для девятилетнего ребёнка.

— Пап, а у тебя рука болит?

— Нет. А почему ты спрашиваешь, солнце?

— А почему ты её всё время прячешь в кармане или под столом?

— Да привычка просто такая, ничего особенного.

— Ты врёшь?

Он хотел сказать нет, что взрослые иногда прячут руки просто так. Но слова застряли в горле.

— Немного болит, — признался он наконец.

Аня уверенно кивнула, будто уже знала.

— Мне ночью приснилось, что у тебя внутри часы.

Виктор медленно поставил кружку на стол.

— Какие часы?

— Не обычные. Большие. Они не показывали время. Они показывали, сколько тебя осталось.

Виктор ничего не ответил.

Аня снова взяла ложку.

— Я сказала им, чтобы не трогали тебя. Они сказали, что уже поздно.

В тот день он впервые решил не выйти на смену. Это было уже за гранью добра и зла.

Просто сел на кухне, положил перед собой телефон, график, ключи от станции и решил: сегодня он никуда не идёт. Сегодня он останется дома. Будет сидеть рядом с дочерью, смотреть мультики, варить суп, проверять температуру, слушать, как она дышит.

В восемь вечера телефон не зазвонил. В девять тоже. В десять Виктор даже позволил себе подумать, что, может быть, всё это не так страшно. Что можно не идти. Что Механизм — не его хозяин. Что договор был честной сделкой, а не кандалами, которые захлопнулись на его запястьях.

В половине одиннадцатого у него выпал зуб. Просто так. Он сидел на кухне и жевал чёрствый кусок хлеба, когда во рту вдруг что-то хрустнуло. Не больно. Скорее неприятно. Виктор выплюнул что-то в ладонь. В руке лежал коренной зуб. Белый. Целый. Без корня. Будто его не вырвали, а аккуратно отвинтили. Он несколько секунд смотрел на него, потом медленно провёл языком по десне. Там, где должен был быть зуб, была гладкая розовая поверхность. Ни ранки, ни крови, ни боли. Так же, как и с мизинцем.

Из коридора донёсся голос Ани:

— Пап? Ты чего там притих? Всё в порядке?