Книга Не проси, страница 102 – К. Блэквуд

Менна видел, как начали меняться лица людей. Сначала исчезли шутки. Потом — громкие разговоры. На седьмой день мужчины уже не собирались у воды без копий и ножей, хотя копья против разлива помогали так же мало, как молитва против крокодила, который уже сомкнул челюсти на ноге. Женщины не отпускали детей к берегу одних. Старики молчали и с горечью и смятением смотрели на Нил, будто узнавали в нём не реку и старого друга, а чужого человека, надевшего маску знакомого.

К вечеру с севера пришёл гонец. После его прихода никто уже не вспоминал про милость богов.

Он добрался до деревни на осле, но сам уже еле-еле мог на нём удержаться. Казалось, что достаточно его окрикнуть, и он свалится с осла прямо на землю. Пыль покрывала его скомкавшиеся волосы, губы потрескались и кровили, на груди болтался кожаный футляр с печатью номарха. Менна помог снять его, усадил в тени стены и дал воды и лепёшку хлеба. Гонец сделал один глоток, второй. К хлебу не притронулся. А потом вдруг закашлялся так, будто вода была ядом, а не жизненной силой.

— Не давайте реке имён, — сказал он из последних сил.

Никто не понял. И Менна тоже. Тогда он ещё не знал, что имя может быть рычагом, что оно может открыть проход в мир тому, чего в человеческом мире быть не должно.

— Что? Что ты сказал? Говори яснее!

Гонец поднял на них мутные, красные от песка и усталости глаза.

— Не зовите её Хапи. Не славьте. Не просите. Она слышит. Река уже не принадлежит нашим богам...

Он умер до заката. Не от раны — ран или следов укусов на нём не нашли. Когда его стали готовить к погребению, оказалось, что языка у него уже не было. Он не был вырван или удалён насильственно. Казалось, что его там никогда и не было. Пустое место. В футляре, который он принёс с собой на груди, нашли табличку. Текст был коротким, написанным торопливо, с размазанными знаками:

«Вода чернеет ниже Пер-Уаджит. Рыбу выбрасывает на берег и она пустая внутри. Люди слышат нечто в домах. Не приближаться к ночной воде. Не произносить имена умерших. Не кормить того, что просит». Последнюю строку кто-то процарапал поверх основного письма уже после того, как чернила высохли:

«Оно ест не мясо. Мясо — это лишь один из путей».

Ночью Неферет, жена Менны, сказала, что им надо уходить. Она не спорила, не плакала, не пыталась убедить его долгими словами. Просто села на циновку у очага, положила на колени их спящую дочь Тию и сказала:

— Завтра мы уйдём к моему брату. Здесь нельзя оставаться. Нужно уйти как можно дальше от проклятой реки. Боги оставили нас.

Менна чинил ремень от сандалии. Кожа плохо слушалась инструментов. Он делал вид, что занят, хотя уже давно продел одну и ту же петлю несколько раз.

— Поля нельзя бросить.Тут наша жизнь, хлеб и кров. Неферет, как мы можем уйти?

— Поля уже не наши, Менна. Ты и сам это знаешь.

Он поднял голову.

Неферет смотрела на него спокойно. Это спокойствие было продиктовано ужасом. Слишком хорошо он знал жену: когда она боялась, она говорила быстро, сбивалась, злилась, ходила по дому туда-сюда, переставляла сосуды, ругалась на дым, на соседей, на богов, на него и на всех подряд. А сейчас она сидела неподвижно, только ладонь лежала на волосах дочери.

Тии было семь. Днём она ещё бегала по двору, гоняла палкой кур и требовала, чтобы отец сделал ей маленькую лодку из тростника. К вечеру она уснула быстро, без капризов, прижавшись лицом к животу матери. Во сне она что-то шептала. Раньше Менна такого не замечал.