Книга Фактор Лилит, страница 41 – Джин Пайва

Бри должна умереть.

Утро прокралось на улицы осторожно, словно боясь потревожить спящих опасных зверей. Ранние рассветные лучи робко разбежались во все стороны, еще не собираясь высокой аркой, знаменующей полную победу дня над ночью. Изломанные очертания развалин, недавно окутанных темным покрывалом ночи, отбрасывали длинные тени на выщербленную мостовую.

Небольшой пакет, лежавший в двух шагах от аллеи, был совершенно неразличим, даже вздумай кто-либо искать его. Туго, хотя и без особой смекалки дважды перетянутый веревкой сверток из промасленной парусины величиной был с хозяйственную сумку. Шлейф мусора из хмельно накренившихся мусорных баков заслонял пакет от самых проницательных взглядов.

Первые лучи дотянулись до входа в аллею, но в глубине ее в хрупкой безопасности еще залегали тени. Черный ход лавки зеленщика легко было опознать по грудам поломанных ящиков для овощей, опустошенных от содержимого и ожидавших своего конечного предназначения – растопки для сжигания прочего мусора. Дальше по аллее черный ход многоквартирного дома, которым пользовались довольно редко, отбрасывал более надежную тень, в которой мог укрыться, найти себе приют любой желающий.

Когда у него было имя, его звали Джозеф; но очень много времени прошло с тех пор, когда его называли по имени, а не старым пьяницей или куском дерьма. Вначале он боялся оскорблений, ему было больно. Но теперь, вздумай кто-нибудь окликнуть его по имени, он бы не смог, не захотел отозваться; он сам его почти позабыл. Имя принадлежало другому человеку в другой жизни. А теперь не важно было, как его называют, лишь бы оставили в покое. Он в одиночестве рыскал в поисках пищи и даймов, или четвертаков, или даже никелей и пенни, пока не набиралось достаточно, чтобы согреться и поддержать свое существование сомнительным виски или другим выворачивающим кишки пойлом. Зима прошла – лучшая зима за последние годы, и в воздухе веяло весной, как близкой удачей. Вроде той, когда он набрел на аллею с глубоким подъездом и продуктовым магазином, безотказно снабжавшим его увядшей зеленью и гнилыми овощами – истинное благословение. Он легко пережил эту зиму, вспоминая, как раньше ему приходилось бродить целый день в поисках логова на одну ночь.

Кроме того, аллея вела к деловой части города, к торговому кварталу, где нагруженные покупками женщины спешили домой из магазинов, на ходу охотно опуская монетку в его руку, только чтоб отделаться. Возможно, думал он, это такая примета – позаботишься о бедняке и будешь сыт и здоров. Его мать тоже бросала монетки в протянутую ладонь. Она говорила, подаяние нищему – как страховка на будущее от такой судьбы. Может, для нее это и сработало. Для него – определенно нет. Теперь его грязная рука тянулась ко всему, что другие швыряли в его направлении.

Волшебная удача – четверть пинты красного вина в целой бутылке! Эта находка, да еще горсть мелочи в кармане – предзнаменование удачного дня. Он жадно выхлебал крепкий, чересчур сладкий ликер, чтобы подкрепиться перед самой трудной задачей: подъемом. Поднять бутылку к пересохшим губам было нелегко, но внутреннее тепло, излучаемое вином, скоро согрело ноющие кости; он выбрался из подъезда.

Благодарный судьбе за подкрепление, хотя и легкое, он подобрался к черному ходу бакалейной лавки. В такой удачный день можно было надеяться на грушу, а то и яблоко незначительной степени подпорченности. И благосклонность судьбы обрела воплощение в виде помятой груши и слегка обкусанного яблока под увядшими капустными листами.