Книга Мой сосед - зверь, страница 38 – Рея Бёрн

Я не могу сдержать улыбку, потому что Эл, который делает отсылки на диснеевские мультики — это что-то новенькое.

— Я не прошу об этом. Я прошу не исчезать из моей жизни и не делать того, из-за чего тебе самому станет хуже. Просто. Не делай. Хуже.

Его большой палец ложится мне на подбородок и приподнимает его, и я задираю лицо и не отвожу взгляд. Он всматривается в мое лицо, рассчитывая понять, кривлю ли я душой, откровенна ли я. А я откровенна. Я беру его руку и целую внутреннюю сторону ладони, слегка прикусывая.

— Чудовищем он мне всегда нравился больше.

Его глаза мутнеют, ресницы дрожат. Веки опускаются и он тяжело выдыхает.

— Я поговорю с Маратом. Если кто и сможет это уладить, то он. Бои мои. Это решаю я, не Марат и не ты.

— Я не просила тебя бросать.

— Знаю. Уточняю, чтобы потом не было разговоров.

Кладу ладонь ему на грудь и нахожу под ней сердце, быстрое. Он никогда не признает, что нервничает, но сердце у него не обучено врать.

Он притягивает меня, за шею, пока его лоб не касается моего.

— Я не хороший человек.

— Ты и не плохой. И ты это знаешь.

Он целует меня жёстко и глубоко, рука на моей шее держит и направляет, зубы прихватывают нижнюю губу, и я чувствую медный привкус, мой или его, не разобрать. Целует так, будто доказывает что-то, и доказывает не мне. Потом отрывается, и его большой палец проходит по моей губе, по следу собственных зубов.

— Завтрак?

— Ты готовишь?

— Я варю кофе. Остальное твоя проблема.

Эльдар

Среда. Офис Марата на Таганке. Захожу без стука, потому что стучать значит спрашивать разрешения, а в этом здании мне разрешение не требуется.

Марат за столом, сигара, золотые часы, очки на кончике носа. Смотрит на меня поверх стёкол своим обычным взглядом, в котором смешаны расчёт, оценка и то, что у него, вероятно, заменяет привязанность.

— Садись.

Сажусь, кожаное кресло скрипит подо мной.

— Ильяс, — начинает он.

— Нет.

Марат не двигается. Сигара дымит, лицо держит переговорную неподвижность, и он ждёт, пока я заполню тишину словами, потому что тот, кто заговорил первым, уже проиграл. Он сам меня этому учил, когда мне было восемнадцать, и до сих пор проверяет, усвоил ли я урок.

Не заговариваю. Сижу и смотрю. Молчание мой инструмент тоже.

Проходит минута. Марат затягивается и выпускает дым.

— Причина?

— Личная.

— Эл. Я вложил в тебя десять лет, ты мой лучший актив. Ильяс предлагает работу, за которую люди убивают. В прямом смысле.

— И на которой убивают. Именно поэтому.

Его брови поднимаются на миллиметр, и для Марата это громкая реакция.

— Ты не из тех, кто щадит чужую совесть. Или свою.

— Я не из тех, кто работает на непредсказуемых людей. На тебя работаю, потому что знаю правила. Ильяс другая игра, и правила у него плавающие: сегодня он платит, а завтра решает, что я знаю лишнее. Я видел его людей, Марат. Я знаю, как заканчивают те, кто знает лишнее.

Марат смотрит долго, сигара дымит. Он слышит не слова, он слышит логику, и я специально не сказал «не хочу», я сказал «невыгодно», на языке, который он признаёт. Чувства для него шум, расчёт для него музыка, и я долгие годы учился исполнять то, что он готов слушать.

— Допустим, — произносит он наконец. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

— Бои, как раньше. Но теперь еще раз в неделю тренирую. Руслан нашёл клуб на Бауманской, пацаны из интернатов.