Книга Свора: Твой сосед, страница 94 – Рея Бёрн

— Твои брови предмет моего научного интереса. Я веду статистику. Посмотрите на этих голубков. Развращают Маратика средь бела дня, на глазах у невинных.

— Невинных за этим столом не было с тех пор, как мы тут сидим, — напоминает Маратик. — И храм, в котором подают кислое пойло вместо компота, утратил право на сакральность. Развлекайтесь.

Я чувствую, как смех поднимается из живота, настоящий и непроизвольный, и пытаюсь удержать его, потому что если рассмеюсь, тело расслабится, а если расслабится, я не смогу контролировать реакцию на его пальцы, которые продолжают своё медленное разрушительное движение по моему бедру.

Рэм рядом невозмутим. Ест левой рукой, жуёт, иногда вставляет в разговор слово или два, и лицо у него спокойное, будто правая рука не существует и не рисует на моей коже через ткань маршруты, от которых у меня немеют ноги.

Я пытаюсь скинуть его руку. Кладу свою поверх и сдвигаю, коротко и решительно. Его пальцы соскальзывают с бедра, и на секунду мне становится легче дышать. Но он с усмешкой прикусывает нижнюю губу, и я вижу, как она сминается под зубом, и стальной шарик пирсинга мелькает на долю секунды, и от этого зрелища меня подбрасывает изнутри. Его рука ловит мою, перехватывает, сжимает крепко и уверенно, пальцы переплетаются с моими, его мозолистые и горячие, мои влажные и мелкие, и он кладёт наши сцепленные руки себе на бедро. Его нога под моей ладонью это мышца, тепло и плотная ткань джинсов, и его большой палец начинает гладить тыльную сторону моей руки, по венке, по впадинке между пальцами. Это ленивое касание хуже предыдущего, потому что нежнее и публичнее, ведь наша перепалка под столом ни для кого не прошла незамеченной. И Санёк видит, и Дэн видит, и Маратик видит и делает вид, что не видит, что хуже всего.

Я поднимаю глаза, и его взгляд уже ждёт, тяжёлый и голодный, и рот с прикушенной губой, и во всём его лице обещание вещей, для которых в столовой не предусмотрено ни места, ни времени.

Мой взгляд соскальзывает за его плечо, через зал, к угловому столику у окна, и натыкается на Олега. Он сидит один. Передо мной его лицо в профиль: он подносит салфетку ко рту, методично промокает губы, складывает салфетку вчетверо, кладёт на поднос. Берёт поднос обеими руками. Встаёт. Движения ровные и собранные, ни одного лишнего жеста. Он уходит к стойке с грязной посудой, ставит поднос и не оборачивается.

Камень в груди ворочается.

На оставшихся парах Олег садится рядом, как обычно. Улыбается, как обычно. Передаёт мне ручку, когда моя перестаёт писать. И я почти убеждаю себя, что ничего не изменилось, что столовая не точка разрыва, а эпизод, что он понял и не обиделся. Но его глаза, когда он думает, что я не смотрю, другие. Не злые и не обиженные, а изучающие, с прищуром, которого раньше не было, словно он пересматривает карту, на которой появилась новая дорога, и пытается понять, куда она ведёт. И я не знаю, вижу ли я то, что есть, или то, что ищу, и списываю на собственную паранойю, потому что быть параноиком проще, чем допустить, что что-то не так с единственным человеком, который был рядом и ничего не требовал взамен.

Он тревожится за меня. Это нормально. У него есть причина: я впервые влюбилась, и это видно невооружённым глазом. Любой, кто смотрит на меня дольше трёх секунд, понимает, что со мной что-то произошло, потому что я улыбаюсь без причины, хватаюсь за телефон каждые пять минут, и мои уши горят чаще, чем гаснут.