Книга Свора: Твой сосед, страница 87 – Рея Бёрн

Лифт звякает. Первый этаж. Двери разъезжаются.

Рэм отстраняется одним движением: предплечье уходит со стены, тело выпрямляется, расстояние возвращается к социально приемлемому. Подмигивает — нагло, невозмутимо, с ухмылкой одним уголком, — и выходит.

Я стою в лифте. Левая рука на поручне, правая сжата в кулак, ногти в ладонь. Двери начинают закрываться, и я успеваю выскочить, но моя кроссовка цепляет порог, и я спотыкаюсь.

На улице нормальный мир. Машины на парковке. Солнце. Резкое. Голуби у мусорки. Женщина с коляской. Автобусная остановка в ста метрах, контрольная, понедельник. Мир, в котором люди ходят в университет и пишут конспекты, и пьют кофе из автоматов, и не стоят в лифтах с дыханием мужчины на шее и тремя словами, от которых мокнет бельё.

А у меня внутри пожар, и огнетушитель не предусмотрен конструкцией.

Звук его мотоцикла я узнаю раньше, чем вижу, — низкое рычание, которое подбирается со стороны перекрёстка, — и он подлетает к остановке и тормозит точно передо мной. Откидывает визор, и в прорези шлема тёмные глаза, и ухмылка, которую я скорее угадываю, чем вижу.

— Садись.

— Я не сяду на байк.

Это выходит автоматически — защитный рефлекс, наработанный годами: отказ как первая реакция на всё, что предлагает мир. Не потому что не хочу. Потому что хотеть опасно, а отказ безопасен, и я так долго выбирала безопасность, что забыла, как звучит «да».

— Занятия скоро, а автобуса нет, — говорит он, и голос через шлем глуше, темнее, как из-под воды. — Логика не в твою пользу.

Он стягивает шлем и протягивает мне. Волосы примяты, на лбу красная полоса от подкладки, и от этой бытовой, совершенно обычной детали у меня сжимается что-то в груди, потому что он настоящий, не картинка, не фантазия, не голос через стену, настоящий, с полосой от шлема и украшенными шрамами пальцами.

— А ты?

— Моя голова прочнее.

— Это не смешно.

— А я не шучу. Слово сопромат тебе о чём-нибудь говорит?

Я беру шлем двумя руками — тяжёлый, тёплый изнутри, с царапиной на визоре — и стою с ним как с предметом из другой цивилизации.

Смотрю на Рэма, на шлем и снова на Рэма. Вижу, как его губы снова складываются в ухмылку, и я уже готова сказать что-нибудь колкое и жаркое, потому что жара во мне сейчас предостаточно, но обрываю себя, потому что он перекидывает ногу через седло одним движением, экономным, точным, и уже стоит передо мной.

— Подбородок вверх.

Шлем садится плотно, обхватывая виски, щёки, затылок, и мир сужается до овала визора, в этом овале его лицо, близко, его пальцы у меня под подбородком затягивают ремешок, и для этого ему нужно наклониться, и его дыхание проходит через щель визора и касается моих губ, и я перестаю моргать.

Его большой палец проверяет натяжение — проходит между ремешком и кожей на горле, по тому месту, где пульс, и задерживается, я знаю, что он чувствует, как часто я дышу, потому что ремешок натягивается и ослабевает с каждым вдохом, и его палец считывает мой ритм.

— Нормально?

Киваю.

Внутри шлема его запах. Плотный, обволакивающий: хвоя, нагретый пластик, пот, и я вдыхаю, и закрываю глаза, и мне стыдно, и мне абсолютно, безоговорочно, катастрофически плевать.

Он никак это не комментирует, но когда садится на байк, его голос звучит хрипло.

— Подойди с левой стороны. Всегда с левой — выхлопная труба справа, обожжёшь ногу.