Книга Свора: Твой сосед, страница 75 – Рея Бёрн

Он замирает. Утыкается лбом мне в висок. Его дыхание, горячее, рваное, с хрипом, у самого уха, и от каждого выдоха волоски на шее встают и не ложатся.

Тишина длится три удара моего пульса. Четыре. Пять.

— Мила, — говорит он, и от этого единственного слова, произнесённого в сантиметре от моего уха, с такой хрипотцой, будто связки прогнали через ржавый металл, — у меня от этого в голове такое, что я не могу думать словами. Только картинками. И картинки не для приличного общества.

— Покажи, — говорю я и не узнаю собственный голос. Он низкий, тёмный, с той бархатной наглостью, которая принадлежит другой мне и которая впервые вышла наружу без микрофона и без аватара, без экрана между мной и миром.

Его тело вздрагивает целиком, от плеч до бёдер, одним длинным спазмом, и звук, который он издаёт, это уже не стон, а что-то ближе к рыку, утробному, раненому. Его рука на моём ребре скользит вниз — по талии, по бедру, пальцы сжимаются на внешней стороне, и он притягивает моё бедро к своему, плотнее, ближе, так что давление между нами становится невыносимым. Я стону в его шею — открыто, мокро, горячим ртом по жилке, которая пульсирует под его татуировкой, и чувствую, как от моего дыхания на его коже по его телу проходит крупная дрожь.

— Ты на третьей бутылке, — говорит он, и голос не похож на тот, что я знаю. Не ровный и насмешливый, не контролируемый. Сорванный и тёмный, с такой хрипотцой, будто связки уже сдались. — А я хочу тебя настолько, что это уже не желание. Это повреждение. И когда я первый раз коснусь тебя по-настоящему... — Он обрывает себя, стискивает зубы, и я чувствую, как двигается его челюсть у моего виска, как мышцы каменеют и отпускают, будто он перемалывает собственные слова, прежде чем выпустить. Начинает заново, тише, ближе к моему уху: — Когда это случится, ты будешь трезвая. Ты будешь знать, что делаешь. И ты будешь помнить каждую секунду. Потому что я хочу, чтобы ты помнила.

Пауза. Его губы касаются мочки уха — не поцелуй, просто касание, его рот на моей коже, тёплый, мокрый, с давлением нижней губы, и от него по телу проходит разряд такой силы, что я вскрикиваю коротко, сдавленно. Его пальцы на моём бедре сжимаются, и я слышу, как его дыхание спотыкается о мой звук, ломается, восстанавливается, ломается снова.

— Помнила, как я звучу, — говорит он, и каждое слово падает мне в ухо, как камень в колодец: с гулом, с эхом, которое расходится по всему телу, — когда говорю тебе, что сейчас сделаю. Помнила, как чувствуются мои руки. — Его ладонь проходит по моему бедру вверх, возвращается на талию, и этот маршрут ощущается как обещание, как черновик будущего прикосновения, контур, который он заполнит потом. — Помнила, что ты сама сказала «да». Трезвая. Глядя мне в лицо. Не в темноте за гаражами с яблочным сидром в крови.

Тишина.

Его лоб на моём виске. Ночного воздуха между нами не существует — есть только жар, запах бензина и его сердце, которое я чувствую через грудную клетку, через свои рёбра, и оно бьётся так быстро, что отдельные удары не различить, только гул, только непрерывная тяжёлая дрожь.

Потом он отступает.

Медленно. С усилием, которое я вижу в каждой мышце: как напрягается шея, когда он поднимает голову от моего виска, как двигаются плечи, когда отнимает грудь от моей, как его рука сползает с моей талии и пальцы разжимаются по одному, будто каждый отдельно не согласен уходить и его нужно убеждать. Его бедро уходит, и от потери давления, от пустоты на том месте, где только что было горячо и твёрдо и правильно, я издаю тихий, злой, жалкий звук, который означает «нет, верни», хотя я скорее умру, чем произнесу это вслух.