Книга Свора: Твой сосед, страница 153 – Рея Бёрн

Затем выхожу на крыльцо и замираю на месте.

Свора спит. Лёха и Кир вырубились за столом. Лёха сложил мощные руки на столешнице и опустил на них голову. Кир привалился затылком к стене, опасно балансируя на стуле, длинные ноги вытянуты, руки скрещены на груди, а лицо сейчас расслабленное и непривычно молодое. Дэн спит на улице, под навесом беседки, на старом продавленном диване. Он укрыт тяжёлой кожаной курткой Рэма, которую, видимо, ночью стянул с перил; одна нога свешивается до самой земли, вторая нелепо задрана на подлокотник. Санёк спит на заднем сиденье своей машины, дверь приоткрыта, из неё торчит кроссовок и пыльный угол пледа. Маратик устроился на переднем пассажирском: спинка откинута до упора, руки аккуратно сложены на животе, рот закрыт, дыхание ровное, а выражение лица даже во сне выглядит пугающе собранным.

Я стою на крыльце, и моё лицо начинает гореть огнём. Я отчётливо понимаю, что они спят так, только потому что мы с Рэмом заняли чердак, единственную нормальную спальню с кроватью. А в комнату на первом этаже они уложили Аню, потому что она девушка и ей нужен комфорт. Они поступили так просто потому, что они такие, и ни один не сказал ни слова поперёк.

Мне одновременно невыносимо стыдно и бесконечно благодарно, и благодарность вытесняет стыд. Я думаю о том, что если когда-нибудь в этой жизни смогу отплатить им хоть чем-то, то сделаю это не задумываясь.

Лёха медленно, тяжело поднимает голову. Его сонные глаза безошибочно находят меня на крыльце. Он коротко кивает, один раз, едва заметно, тем же скупым мужским движением, которым вчера вечером кивал Рэму. Я так же серьёзно киваю в ответ. Он опускает тяжёлую голову обратно на руки и закрывает глаза. Весь наш диалог занимает полторы секунды и не содержит ни единого звука.

Я нахожу свои вещи на скамейке у калитки. Джинсы аккуратно сложены стопкой, кроссовки ровно стоят рядом. Я точно помню, что не складывала их вчера. Скорее всего, Аня подобрала их в траве и положила сюда, тактично не комментируя.

Натягиваю холодные джинсы, всовываю босые ноги в кроссовки.

На столе в беседке стоит мангал с остатками вчерашнего шашлыка. Мясо остыло, застыло, покрылось белыми прожилками жира, стало жёстким и тёмным за ночь. Я беру ледяной шампур и прямо зубами стягиваю кусок. Он резиновый, холодный, насквозь пропахший остывшими углями и вчерашним вечером. И это, клянусь, самая вкусная еда, которую я ела за всю свою жизнь. Я стою в золотом утреннем свете, утопая в мужской футболке и мятых джинсах, с шампуром в руке, жую с набитым ртом и запиваю тёплой, выдохшейся газировкой из открытой бутылки. Мне хорошо. Непозволительно, глупо, до слёз хорошо.

Лиза. Мне жизненно необходимо написать Лизе.

Телефон. Я хлопаю по карманам, и там пусто. На столе нет, на крыльце нет. Я проверяю скамейку, заглядываю под неё, обхожу беседку кругом. И тут же вспоминаю: вчера вечером, когда мы шли к озеру, телефон был при мне, в заднем кармане джинсов. Джинсов, которые Рэм стянул с меня, стоя на коленях. А после того, как мы оделись и вслепую пошли обратно, я даже не вспомнила про карманы, потому что в тот момент в моей вселенной не существовало ничего, кроме его горячей руки, сжимающей мою, и лунной дорожки на чёрной воде.

Я выскальзываю за калитку и иду по той же самой тропинке, мимо огромных сосен с узловатыми корнями, через густой подлесок, где одуряюще пахнет хвоей, смолой и влажной прелой землёй. Утреннее солнце пробивается сквозь кроны косыми прожекторами, в которых золотыми искрами танцует мошкара. Воздух густой, кристально чистый, прохладный. Я дышу полной грудью, и с каждым глубоким вдохом весь мой прошлый животный страх откатывается куда-то далеко, за линию деревьев, за горизонт, в какую-то чужую прошлую жизнь.