Книга Свора: Твой сосед, страница 150 – Рея Бёрн

Лежу. Хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Потолок с тёмными балками медленно плывёт перед глазами.

Мила заворожённо смотрит на свою руку. На мокрые пальцы. На густые белые капли, остывающие на моём животе. И на её лице — выражение, от которого у меня снова болезненно сжимается грудная клетка. Там нет ни капли стыда. Ни тени отвращения. Только искреннее удивление и что-то очень похожее на тихую, острую гордость. Я с трудом дотягиваюсь до края простыни. Тщательно вытираю ей руку. Затем себя.

Она доверчиво ложится на меня — целиком, наваливаясь всем своим лёгким телом, удобно пристраивая острый подбородок на моём плече. Я крепко обхватываю её обеими руками. Она такая лёгкая, невероятно тёплая и пугающе настоящая. Я чувствую, как её маленькое, сумасшедшее сердце бьётся прямо в мою грудную клетку. От этого птичьего стука мне хочется намертво врасти в этот матрас и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить из этой комнаты. С этого пыльного чердака. Из этой бесконечной ночи.

Я жадный. Я ненасытный до этого зрелища — до её разгорячённого, счастливого, абсолютно бесстыдного лица. До мягкой полуулыбки, которая приклеилась к её искусанным губам, до закрытых глаз и слипшихся, мокрых ресниц. Мне мало. Мне будет мало всегда. И это пугающее, тяжёлое слово «всегда» впервые за всю мою взрослую жизнь больше не вызывает паники. Наоборот, прямо сейчас оно кажется мне единственным словом в словаре, которое вообще имеет хоть какой-то смысл.

Тишина. Оглушительно стрекочут сверчки за окном. Внизу Санёк наконец-то перестаёт мучить гитару, и тишина вокруг нас становится плотной, осязаемой, объёмной. В ней остаётся только её мерное дыхание, мой замедляющийся пульс и тихий шелест ветра в яблонях.

Её тонкий палец начинает вырисовывать ленивые, бессмысленные круги на моём обнажённом плече. И каждый этот невесомый круг проходит по моим оголённым нервам, как тёплый, согревающий ток.

Я молчу. Молчу, потому что поперёк горла встаёт то, что физически не позволяет мне вытолкнуть наружу ни звука. Это не ком слёз и не мышечный спазм. Это слова. Три штуки. Простые, короткие, затасканные миром слова, которые я не произносил всерьёз ни разу в своей чёртовой жизни. И сейчас они давят на мои голосовые связки с такой сокрушительной силой, от которой у меня предательски, горячо мокнут глаза. Я крепко прижимаю её к себе и долго целую в макушку. Глубоко вдыхаю запах её спутанных волос — дикую смесь сладкой мяты, солёного пота, прохлады озёрной воды и горького дыма.

Она не открывает глаз. Через минуту её дыхание плавно замедляется, становится глубоким и ровным. Её расслабленное тело тяжелеет на моей груди, пальцы на плече замирают, так и не дорисовав очередной круг. Я понимаю, что она проваливается в сон.

А я не сплю. И даже не собираюсь. Я лежу, монотонно, успокаивающе глажу её тёплую спину — от шеи до самой поясницы, пересчитывая позвонки, — и неотрывно смотрю в потолок. На потемневшие деревянные балки. На серебряную нить паутины в углу. На лунный прямоугольник, который медленно, миллиметр за миллиметром ползёт по доскам пола.

И думаю о том, что всё, в чём я так истово клялся себе последние годы: «никого к себе не подпущу», «дистанция равно безопасность», «один — значит, целый», — всё это мертво. Выгорело дотла. Она уже внутри. Она просочилась за все мои бетонные стены, за все замки, за все стальные двери, которые я так старательно закрывал, запирал и заваривал наглухо. Она уже там, где моя вечно пустая холостяцкая кухня. Там, где медная турка на плите и густой запах кофе по утрам. Там, куда я не пускал ни одного живого человека.