Книга Свора: Твой сосед, страница 120 – Рея Бёрн

И находит. Через минуту или через пять, я не знаю, время на этой лестнице не работает, моё дыхание ложится в его, и слёзы высыхают, и остаётся только мокрое пятно на его футболке и солёный привкус на губах, и мелкая дрожь, которая не уйдёт до конца, но с которой можно жить.

Он отстраняется на сантиметр, на два, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и его глаза проходят по разбитой губе, по скуле, по мокрым ресницам, и в них то тёмное, оскаленное, что я видела вчера ночью в лифте, только сейчас оно глубже и более сконцентрировано, потому что теперь у него есть имя и лицо.

Он достаёт телефон. Открывает чат Своры. Нажимает запись голосового и говорит, и его голос ровный и собранный, без эмоций, как диспетчерская сводка, и от этой ровности мне холоднее, чем от крика:

— Это Олег, тот медовый, с латте. — Пауза, в которую он опускает телефон и смотрит на меня: — В какой аудитории у вас пары?

— Сто семьдесят четыре, — отвечаю я, и мой голос хриплый, как будто его тёрли наждаком.

Телефон возвращается.

— Аудитория сто семьдесят четыре, второй этаж, левое крыло. Его нужно задержать. Не бить. — Его челюсть двигается, и пауза перед следующим словом длится секунду дольше, чем нужно. — Просто задержать. Я вызываю полицию.

Отправляет. Набирает номер полиции, и пока идут гудки, его свободная рука находит мою правую, берёт, переплетает пальцы, сжимает, и он звонит, и говорит, и его голос в трубке чёткий и фактологический:

— Добрый день, я хочу сообщить о лице, совершившем нападение. Сегодня в отделении было подано заявление, номер не помню, потерпевшая Камилла Азарова. Мы установили нападавшего. — Пауза. — Как его фамилия?

— Песков.

— Олег Песков, студент, специальность гостиничное дело, — и он называет адрес университета, и номер корпуса, и этаж, и аудиторию. Пока он говорит, его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони, вперёд и назад, и он не осознаёт этого, я вижу по его глазам, которые смотрят в стену перед собой, сфокусированные на голосе в трубке. Его рука делает это сама, отдельно от мозга, потому что его тело помнит, что моё рядом, и заботится о нём на уровне рефлекса, даже когда сознание занято координатами и фамилиями.

Он заканчивает звонок. Поднимает мою руку к губам, прижимает костяшки к своему рту, секунду, две, и его губы горячие, и дыхание проходит через мои пальцы, и он закрывает глаза, и от его ресниц на моей коже щекотно. В этом жесте всё, что он не сказал: и страх, и злость, и облегчение от того, что я здесь, что я добежала, что между мной и тем, кто только что сидел рядом, теперь лестничный пролёт, закрытая дверь и его тело.

Телефон вибрирует. Он смотрит на экран. Лёха.

— Да, — говорит он, и слушает, и его лицо каменеет, медленно, как каменеет гипс, который был мягким и тёплым, и становится твёрдым и неподвижным. — Понял. Понял.

Отключается.

— Его нет в аудитории, — говорит он, и каждое слово отдельное, как ступенька. — Преподаватель сказал, что ушёл сразу за тобой.

Дрожь возвращается. Не мелкая, не та, с которой можно жить, а крупная, от которой зубы стучат и лангет на левой руке подрагивает, как стрелка сейсмографа, и я оглядываюсь на лестницу, вниз, на площадку второго этажа, где лампа мигает и зелёные стены уходят в поворот, за которым коридор, и аудитории, и любая из дверей, за которой он может стоять, потому что он знает это здание, знает расписание, знает, где я бываю, знает всё.