Книга Свора: Твой сосед, страница 118 – Рея Бёрн

— Камилла, — голос преподавателя, сухой, с нотой раздражения, потому что его слайд о ценообразовании перебили стуком падающей канцелярии. — Вы куда собрались? У нас ещё час.

Я не отвечаю. Рюкзак на одном плече, тетрадь торчит из незакрытой молнии, левая рука в лангете прижата к груди, и я иду к двери, между рядами, мимо парт, мимо людей, которые смотрят и не понимают. Мои ноги работают на автопилоте, как шасси самолёта, который катится по полосе, ещё не зная, хватит ли разгона. А за моей спиной тишина.

Я чувствую его взгляд затылком.

Не горячий и не жгучий, а холодный и ровный, он проходит по моей спине от шеи до поясницы и не отклоняется ни на градус, и каждый мой шаг к двери проходит под этим лучом, и я знаю, что он не моргает, знаю с той же иррациональной уверенностью, с которой знаешь, что за спиной открыта дверь, даже если не оборачиваешься, потому что воздух оттуда другой, и пространство оттуда давит иначе. И моё тело, научившееся за последние недели считывать опасность быстрее, чем мозг формулирует мысль, моё тело кричит: он смотрит, он не отвёл глаз, он провожает тебя до двери, как охотник провожает птицу, которая поднялась с ветки.

— Камилла! — преподаватель повышает голос. — Я к вам обращаюсь!

Я толкаю дверь плечом, она тяжёлая, деревянная, с пружиной, которая сопротивляется, и выхожу в коридор. Дверь закрывается за мной с мягким хлопком, который отрезает аудиторию, и слайды, и голос преподавателя, и человека на моём ряду с ямочками на щеках и тональным кремом на лице.

Коридор. Линолеум, стенды с расписанием, лампы дневного света. Я стою, и воздух входит в лёгкие рывками, судорожными мелкими порциями, которых не хватает, и тело требует кислорода, а горло пережато, и диафрагма не слушается. Из груди выходят звуки, короткие и сдавленные, похожие на икоту, и я прижимаю ладонь ко рту, потому что нельзя, не здесь, не сейчас.

Оборачиваюсь.

Дверь аудитории закрыта. Прямоугольное окошко в двери, и сквозь мутное стекло я вижу ряды голов, склонённых над тетрадями, и спину преподавателя у доски. И в третьем ряду, у прохода, неподвижный силуэт, который не конспектирует и не смотрит на доску, а сидит, развернувшись корпусом к двери, и его глаза встречают мои.

Я бегу.

Не иду быстрым шагом, не ускоряюсь постепенно, а бегу, сразу, с места, как бегут от того, что уже случилось и чего нельзя отмотать. Кроссовки бьют по линолеуму, рюкзак хлопает по лопатке, тетрадь вываливается из молнии и шлёпается на пол, и я не останавливаюсь и не подбираю. Лестница, перила, ступени вверх, через одну, левая рука в лангете бьётся о бедро при каждом прыжке, и боль в сломанных пальцах возвращается, свежая и ослепляющая, но ноги не останавливаются, ноги несут меня выше, потому что этажом выше он, и сейчас в мире существует только одно безопасное место, и у этого места есть имя.

Телефон. Правая рука, дрожащие пальцы, экран не реагирует с первого касания, потому что подушечки мокрые от пота. Вытираю о джинсы, набираю, прикладываю к уху, и гудок, длинный и медленный, идёт целую вечность, две, три, и я стою на лестничной площадке между этажами, и лампа над головой мигает, и стены здесь выкрашены в тот больничный зелёный, от которого всё кажется подводным, и гудок обрывается щелчком.