Книга Свора: Твой сосед, страница 108 – Рея Бёрн

И до утра мне не снится ничего.

Она пускает слюни.

Маленькое мокрое пятно расползается на моей груди, тёплое, и я лежу неподвижно уже сорок минут, потому что если вдохну глубже, грудная клетка поднимется, она проснётся, откроет глаза, увидит потолок, который не её, и вспомнит почему. Я не готов к этому моменту. Поэтому дышу рёбрами, мелко, как дышал в детстве, когда во дворе после перестрелки нужно было изображать покойника.

Её голова лежит в ямке между грудной мышцей и плечом, и это место, оказывается, существовало двадцать два года именно для её виска. Ресницы подрагивают на моей коже, щекотно и мелко. Левая рука в лангете лежит на моём животе, и из-под бинта торчат два здоровых пальца, расслабленных, с обкусанными ногтями, а два других зафиксированы и сломаны, и от вида белого гипса на её маленькой руке у меня промерзает грудина так, что хочется выломать кусок стены и швырнуть в кого-нибудь конкретного.

Я не разглядел лицо. Три секунды контакта, один удар через балаклаву, хруст хряща под костяшками, и он вывернулся, утёк по лестнице вниз, а я стоял в проёме и слушал его шаги, и не побежал, потому что услышал голос, которого никогда не слышал. Тонкий, мокрый, детский, голос, который нуждался во мне.

У меня даже не было выбора. А если бы таковой стоял, выбрал бы её. И сделал бы это снова. Но этот ублюдок всё ещё ходит. Без лица, без имени, по тем же улицам, мимо тех же дверей. И я не знаю о нём ничего, кроме того, как его лицо ощущалось под моим кулаком через ткань.

Так страшно мне было один раз.

Мне было семнадцать, и мама лежала в палате, от неё пахло хлоргексидином и чем-то сладким, сейчас я знаю, что это запах тела, которое сдаётся. Я держал её руку, тонкую, с венами, которые видны насквозь через папиросную кожу, и думал: если не отпущу, она останется, потому что мир не может быть устроен так подло. Мир оказался устроен именно так. Она ушла, и я стоял в коридоре, смотрел на свои пальцы, которые ещё помнили форму её ладони, и думал, что у меня больше никого нет и не будет. Потому что я не подпущу никого настолько близко, чтобы от потери хотелось перестать дышать.

И вот она. Соседская девчонка с хвостом и наушниками. Впаялась в меня, не вошла, а проплавила стенку, и я не помню, когда это произошло. Бордюр у крыльца? Песни за стеной? Библиотека? Её ладонь на моём животе на светофоре? Злой звук, который она издала за гаражами, когда я отступил? Не знаю. Знаю результат: потерять её значит потерять всё. Воздух, смысл, утренний кофе и причину его варить.

Мама говорила, что любила так, что стены приходилось ремонтировать, и что я такой же, как она.

И стены трещат.

Мила двигается во сне. Трётся щекой о моё плечо, медленно, по-кошачьи, и её разбитая нижняя губа с бурой корочкой скользит по моей коже, и я закусываю собственную губу до боли, потому что если засмеюсь от нежности, а мне смешно и тепло, и от этого сочетания сводит горло, она проснётся. Её нога, закинутая на меня ночью без спроса и без сознания, лежит поперёк бедра, и её колено в двух пальцах от моего паха, и если она сдвинется на сантиметр, обнаружит то, что я маскировал всю ночь, поворачиваясь, отодвигаясь, выгибая поясницу. То, что прятать стало невозможно час назад, когда она выдохнула во сне «Артём», сонно, после чего мой организм воспринял это как личное приглашение и перестал слушать доводы.