Книга Свора: Твой сосед, страница 106 – Рея Бёрн

Город пустой. Светофоры мигают жёлтым, и он не останавливается, только притормаживает, проезжает и снова набирает скорость, невысокую и осторожную, скорость человека, который везёт что-то хрупкое и знает это. Ветер прохладный, майский, с привкусом ночной сирени, и он проходит по моим голым ногам, и я дрожу, но не от холода, а от всего, что было, от его спины под моей щекой, широкой и тёплой, единственной поверхности в мире, на которую я готова опереться.

Подъезд. Он глушит двигатель, и тишина обрушивается, оглушительная после ровного гула мотора. Помогает мне слезть, придерживает за локоть, ждёт, пока обе ноги окажутся на асфальте и я найду равновесие. Не торопит.

Лифт. Коридор. Две двери.

Я достаю ключи дрожащей рукой, и он это замечает. Аккуратно берёт их из моих пальцев, открывает замок, входит первым. Я слышу, как щёлкает выключатель, как его шаги проходят по комнатам: прихожая, комната, кухня, ванная. Как открывается и закрывается створка шкафа. Как скрипит щеколда на окне, которую он проверяет. Методично и тщательно, угол за углом, он обыскивает мою квартиру, чтобы убедиться, что внутри ничего чужого.

Возвращается. Свет из прихожей падает ему на плечи, на татуировки, на забинтованную стопу.

— Чисто.

Я стою в коридоре и смотрю на дверной проём. На ламинат прихожей, на котором совсем недавно я сидела спиной к стене с чужой рукой на лице. На стену, где остался крючок вешалки, который впивался мне между лопаток. На угол, в который я оказалась загнана.

Дрожь возвращается. Не мелкая, не та, которую можно спрятать в кулаках или в стиснутых зубах, а крупная, волновая, идущая откуда-то из-под рёбер, и она проходит по всему телу, от макушки до розовых сабо, зубы стучат, я не могу их сжать, руки трясутся, правая целая и левая в лангете, и мир перед глазами дрожит вместе со мной, дверной проём моей квартиры, освещённый тёплым светом из прихожей, выглядит как пасть, которая уже однажды проглотила и готова снова.

Слёзы приходят без предупреждения. Не тихие и не аккуратные, а рваные, со всхлипами, которые выходят из груди толчками, с тем мокрым и жалким звуком, который издаёт человек, державшийся на чистом упрямстве и адреналине, на юморе в приёмном покое и руке на его колене, и переставший держаться, потому что адреналин кончился, и юмор кончился, и осталось только это: девочка в чужой толстовке, которая стоит в коридоре собственного дома и не может переступить собственный порог.

— Не могу, — говорю я между всхлипами, обломками слов, и голос тонкий, мокрый, детский, тот, которым я не говорила с четырнадцати лет, потому что с четырнадцати решила, что справлюсь сама. — Не могу туда зайти. Артём. Я не могу. Не могу.

Он не говорит «всё хорошо». Не говорит «ты в безопасности». Не говорит ничего, что можно написать на открытке, ничего из того арсенала слов, которые люди произносят, когда не знают, что делать, и надеются, что звук голоса заполнит пустоту.

Он закрывает дверь, наклоняется и поднимает меня одним движением, я оказываюсь у его груди, его кожа голая, горячая, с запахом хвои и антисептика, с которым они теперь навсегда смешались, его сердце под моим ухом, и его руки вокруг меня, неподвижные и твёрдые. Те руки, которые дрожали в травмпункте и которые сейчас не дрожат, потому что сейчас ему нельзя, потому что сейчас моя очередь.