Книга Ребёнок для бывшего-предателя, страница 37 – Яра Славцева

Господи. Вот почему он опасен сейчас сильнее, чем раньше. Потому что перестал изворачиваться. А честный виноватый мужчина — наркотик для уставшей женщины. Особенно если она когда-то очень любила его лучшую версию.

— Я не меняю решения, — сказала я.

— Я знаю.

— Один вечер ничего не значит.

— Я знаю.

— Не надо потом смотреть на меня так, будто это шанс.

— Я не буду.

— Будешь.

Он криво усмехнулся.

— Наверное.

Вот именно. Наверное.

Я налила себе воды. Выпила маленькими глотками. В голове всё ещё гудело.

— Ты поел? — спросил он вдруг.

Я чуть не поперхнулась.

— Что?

— Ты сегодня вообще что-нибудь ела?

— Какая разница?

— Огромная.

— Боже, не начинай.

— Я серьёзно.

— Максим, если ты сейчас начнёшь изображать заботливого беременного отца с кефиром и яблоками, я выгоню тебя в ту же секунду.

— Хорошо, — спокойно согласился он. — Тогда не буду изображать. Просто спрошу: хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь нейтральное? Бульон. Рис. Тост.

— Ты с ума сошёл.

— Давно.

И вдруг я поймала себя на том, что впервые за много недель не хочу спорить.

Не потому, что простила. Не потому, что размякла. А потому, что бесконечная война выматывает, и иногда женское тело соглашается на крошечный островок передышки быстрее, чем гордость успевает его запретить.

— Ладно, — выдохнула я. — Только без разговоров.

— Договорились.

Он снял пиджак, закатал рукава рубашки и пошёл к плите так уверенно, будто никогда отсюда не уходил. А я села за стол и смотрела, как он двигается по моей кухне, достаёт кастрюлю, воду, рис, имбирь, кружку, нож, как будто время не прошло, как будто между нами не лежит предательство, растоптанный брак, другая женщина и война за ребёнка.

Вот именно это и было опаснее всего.

Не страсть.

Не жалость.

А знакомость.

Тёплая, тихая, бытовая близость, которая всегда возвращается первой, если люди когда-то по-настоящему жили вместе.

— Садись нормально, — сказал он, даже не оборачиваясь. — У тебя лицо опять белое.

— Командовать мной не надо.

— Не командую. Боюсь.

Я замолчала.

Через двадцать минут на столе стояла миска с почти безвкусным рисом и слабый чай с имбирём. Я попробовала несколько ложек. И неожиданно желудок не взбунтовался.

— Ну вот, — тихо произнёс Максим. — Уже хорошо.

— Не радуйся так, будто спас цивилизацию.

— Мне пока и этого хватит.

Я подняла на него глаза.

Он сидел напротив, уставший, небритый, с расстёгнутым воротом рубашки, и смотрел на меня не как мужчина, требующий, чтобы его пустили обратно в жизнь. А как человек, который впервые за долгое время нашёл хоть какую-то форму быть полезным там, где сам же всё разрушил.

И в этом было столько боли, что мне пришлось опустить взгляд.

Поздно вечером он собрался уходить.

У двери обернулся.

— Я останусь на телефоне. Если что угодно — звони. Даже если просто снова станет страшно.

— Мне и сейчас страшно.

Он кивнул.

— Мне тоже.

— За себя?

— Нет, — ответил он без паузы. — За вас.

После его ухода я долго стояла в тишине.

Потом легла, положила ладонь на живот и впервые за всё время честно призналась себе:

да, я всё ещё люблю этого мужчину где-то в самой глубокой, самой злой и самой несчастной части сердца.

И именно поэтому вернуть его нельзя.