Книга Русские заветные сказки, страница 8 – Александр Николаевич Афанасьев

Почему именно он был тем, кто собрал, систематизировал и тайно переправил для публикации сборник заповедных, запретных, «заветных» сказок? Александра Николаевича Афанасьева не устраивало имперское «благолепие» середины XIX века – с дворцами, с одной стороны, и хибарками, с другой. Он мечтал о всеобщем образовании, о реформах в социалистическом духе. Его либерализм очень хорошо ложится на эту идею скабрёзных сказок – где кроется настоящая жизнь, искусство, правда – здесь, на ладони, не во дворцах, а в быту.

Его время было периодом слияния технологий и духовных поисков – в отличие от предыдущих дуалистических войн, когда мы наблюдали то самое циклическое столкновение противоположностей. В XIX веке они наконец слились. И получилось так, что Афанасьев тоже соединил прежде несоединимое – искусство, науку – с площадной руганью, физиологическими особенностями человеческого быта, с постельными делами во всех подробностях. Как это случилось у Толстого в «Крейцеровой сонате», где автор показал не «как надо», а как есть. Как у Пушкина, соединившего в своих описаниях возвышенным языком нянь и кружек, мужиков и армяков. Поэтому и Владимир Даль Афанасьеву помог, снабдив львиной долей сказок из своих закромов. Ведь сам Даль к русскому языку подошёл как к живому организму, как и Афанасьев – к культуре. Не раздирая на части высокое и низкое, приличное и непристойное. Уважая его целостность и единство противоречий.

Народ же к тому времени так задавили псевдодуховенством, классовым неравенством, что люди вынужденно выбирались из-под гнёта через разрушение догм. Смехом, шутками, шалостями. Бедный, простой человек оказался куда более свободным, чем затянутые в корсеты и сюртуки люди высшего общества. И мир они видели свободнее, без условностей – совсем как наши предки, как дети, как люди искусства. В этом и заключается умение видеть обычную ситуацию с необычной стороны – в душевной и творческой свободе. Эти сказки были попыткой высвобождения, своеобразной терапией для народа, символом его стойкости, ловкости, юмора, искренности и силы.

Юлия Милович-Шералиева

Издание наших «Заветных сказок» в том виде и последовательности, в которых мы предлагаем их любителям русской народности, едва ли не единственное в своём роде явление. Легко может быть, что именно поэтому наше издание даст повод ко всякого рода нареканиям и возгласам не только против дерзкого издателя, но и против народа, создавшего такие сказки, в которых народная фантазия в ярких картинах и нимало не стесняясь выражениями развернула всю силу и всё богатство своего юмора.

Оставляя в стороне все могущие быть нарекания собственно по отношению к нам, мы должны сказать, что всякий возглас против народа был бы не только несправедливостью, но и выражением полнейшего невежества, которое по большей части, кстати сказать, составляет одно из неотъемлемых свойств кричащей pruderie^[8]. Наши заветные сказки – единственное в своём роде явление, как мы сказали, особенно потому, что мы не знаем другого издания, в котором бы в сказочной форме била таким живым ключом неподдельная народная речь, сверкая всеми блестящими и остроумными сторонами простолюдина. Литературы других народов представляют много подобных же заветных рассказов и давным-давно уже опередили нас и в этом отношении. Если не в виде сказок, то в виде песен, разговоров, новелл, farces, sottises, moralites, dictons^[9] и т. п. другие народы обладают огромным количеством произведений, в которых народный ум, так же мало стесняясь выражениями и картинами, пометил юмором, зацепил сатирой и выставил резко на посмеяние разные стороны жизни. Кто сомневается в том, что игривые рассказы Боккаччо не почерпнуты из народной жизни, что бесчисленные французские новеллы и faceties^[10] XV, XVI и XVII веков – не из того же источника, что и сатирические произведения испанцев, Spottliede^[11] и Schmahschriften^[12] немцев, эта масса пасквилей и разных летучих листков на всех языках, являвшихся по поводу всевозможных событий частной и общественной жизни, – не народные произведения? В русской литературе, правда, до сих пор есть ещё целый отдел народных выражений непечатных, не для печати.