Книга Авалон, страница 91 – Александр Руж

Не подвела гранд-мама, помогло! Вадим сдержанно ликовал. Он не знал еще, надолго ли растянется пытка кинематографом и хватит ли на весь срок индейской смолы. Он догадывался, что психическое нагнетание, которым занимается Тюкавин, имеет эффект накопления. Другими словами, мучитель сменит тактику только по прошествии одному ему ведомого срока. О том, каковы будут его дальнейшие действия, Вадим если и строил предположения, то достаточно смутные. Но, поразмыслив и так, и эдак, определил для себя следующее: ни в коем случае не выдавать своего истинного состояния. Принять вид жертвы, полностью подконтрольной властелину. Пускай Тюкавин думает, что победил. А дальше посмотрим.

Минуло еще трое суток. Вадим по первому мановению руки своего надзирателя волочился в зал, плюхался в кресло и смотрел, смотрел осточертевшую ленту под еще более осточертевший американский напевчик. От зевоты сводило скулы, но, к счастью, никаких других симптомов он за собой не замечал. Ежевечерне он обгрызал горчайший смоляной слиток и задремывал под утро, глядя умиротворяющие сны.

Но однажды Тюкавин, выведя из вольера, препроводил его не в дом, а в расположенный здесь же, во дворе, дровяной сарайчик. Там высились поленницы высотою в человеческий рост, а между ними что-то, обернутое домотканым холстом. Посреди сарая, на пространстве, где и одному рубщику едва развернуться, стоял березовый чурбак со всаженным в него топором.

— Хотите меня в качестве бесплатной р-рабсилы использовать? – тухло съехидничал Вадим. – Я не против. Давно мечтаю поразмяться.

— Разминка вам обеспечена, – уверил Тюкавин, бочком проскочив в сараюшку. – Но сначала немного прекрасного.

Он сдернул холст, и Вадим увидел такое, отчего руки потянулись к глазам – протереть. Перед ним, зажатый поленницами, возвышался тот самый человек с бородкой и шипастым взглядом. То есть не во плоти, конечно, а в виде статуи, искусно выполненной из воска в натуральную величину. Сходство было поразительным, Вадим не мог не отдать должное скульптору.

— Самсоновская р-работа?

— Его, – лапидарно ответствовал Тюкавин, сощурив узкие глазки.

— Вот для чего он вам понадобился! Делал для вас манекены, а вы на них проверяли, созрели ли ваши р-рабы для смертоубийственных дел.

— Может, и так… Теперь и ваша очередь, милейший.

Вадим старался выглядеть серьезным, но его поневоле разобрал смех.

— Послушайте! Мне известно, что вы задумали. Но ничего у вас не получится. Я не стану его убивать. Это же глупость!

Тюкавин, храня молчание, усмешливо искривил уголки рта, и в его руке появился есенинский портсигар.

— Глупость? Опрометчивое суждение, сударь, весьма опрометчивое…

Отщелкнулась крышка, задребезжал «Авалон». Вадим был к этому готов. Не требовалось иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чего ожидает Тюкавин. Только б не переиграть.

— Со мной эта уловка не пройдет! – начал Вадим браво. – Я вам не Мейер Зайдер. Я…

Он замолчал и по-лошажьи всхрапнул, точно захлебнулся собственными словами. Постарался придать своему взгляду оловянности (подсмотрел у желтоволосого) и медленно потянулся к торчавшему из чурбака топору.

— Та-ак, та-ак! – протянул Тюкавин одобряюще. – Меньше говорильни, больше работы. Смелее!

Коротенький перезвон закончился, но – клац! клац! – опущенная и вновь поднятая крышка перезапустила его. Вадим, как пришпоренный, задвигался быстрее, выдернул засевший в древесных волокнах топор и занес его над головой. В дровяник, позвякивая, втянулась цепь с приклепанной к ней гирей. Тюкавин на всякий случай отодвинулся, но его опасения были напрасны. Вадим, не помня себя, разрубил восковую голову от надетой на нее чекистской фуражки до вылепленного волосок к волоску клинышка. Внутри обнаружился проволочный каркас, он был сокрушен следующим ударом. Не удовлетворившись этим, Вадим, подобно античному гунну, крушащему произведение искусства, принялся сечь наотмашь задрапированные шинелью плечи, грудь, все, что располагалось понизу, вплоть до сапог, натянутых на ноги скульптуры. Топор с чавканьем входил в вязкий материал и натужно из него выпрастывался. Вадим не замечал ничего – рубил и рубил, вкладывая в заплечные махи всю свою силу, не растраченную за недели сидения взаперти.