Книга Авалон, страница 41 – Александр Руж

В одеяле, наброшенном на скатку, изображавшую спящего, торчал охотничий нож с наборной рукоятью.

Вадим сидел в натопленном номере Фурманова, а в руках вытанцовывала канкан оловянная кружка: вверх-вниз, вверх-вниз. В ней плескался французский коньяк, к которому Вадим прикладывался, чтобы унять дрожь. По-трезвому обсудить дела не получилось – Фурманов оценил состояние «чуда природы» и настоял на приеме сильнодействующего лекарственного средства, чья этикетка свидетельствовала о десятилетней выдержке.

— Пейте смело. Это вас не хуже бани прогреет.

Вадим пил, прихватывая губами край выделывающей коленца кружки. Причиной дрожи был не только озноб. Из головы не шла виденная в палате картинка: нож, вогнанный в одеяло. Под ним должен был спать он, Вадим. И это его хотели убить.

— Кто?.. – в сотый раз задавался он безответным вопросом.

В памяти всплывал наблюдатель в кубанке. Он теперь грезился повсюду: даже в холле «Астории» проскочил бесплотной химерой, как выходец с того света. Ни личность его, ни цели не известны. Ведомо лишь, что шпионил, подглядывал… мог и покушение совершить. Ясно, что за ним стоял не Менжинский – этому незачем подсылать ассасина, на Лубянке все решается проще и оперативнее. Тогда, может, в игру включился кто-то, кому важно помешать расследованию? Эта гипотеза выглядела логичнее, правда, ничуть не облегчала жизнь. Вадим не имел ни малейшего представления о своих врагах, не знал, кто они, где их логово и каким будет следующий выпад.

После ста граммов коньяка он рассказал Фурманову все. И не столько по пьяной лавочке, сколько от осознания того, что этому человеку доверяет больше, чем Эмили и Горбоклюву. Командир-писатель не станет ловчить исподтишка.

— Что думаете, Дмитрий Андреевич? Успею я что-нибудь вызнать или меня р-раньше кокнут?

Фурманов задымил любимым «Османом».

— Вы меня за Кассандру держите? У меня, в отличие от вас, исключительных способностей нет. А гадать на кофейной г… г-гу… щ… Гхм! Гадать на бобах – это не по мне. Так что указать вам того, кто на вашу особу посягнул, не могу. А вот насчет расследования…

Он прикусил папиросу подернутыми табачной патиной резцами, затянулся.

Вадим отставил кружку. Марево, заволокшее мозг, мигом рассеялось.

— Вам что-то известно? Я за любую подсказку полцарства отдам!

— Откуда они у вас, полцарства? Хотя… я бы не отказался. Но это будет не по-партийному.

— Вы знали Есенина. Правда ли, что он баловался дурманными цигарками?

— Ни разу за ним такого не замечал. Пить пил, курил все – от махры до сигар. Но ничего кроме… Допускаю, что где-нибудь в Тифлисе ему подарили этот мухотрав и, возможно, он даже его попробовал. Но пристраститься? Нет. На Сережу это не похоже.

— То есть в наличие у него наркотических галлюцинаций вы не верите?

— Ни на понюшку.

— И все же что-то ему виделось! Человек этот Черный, петля…

— Тут вы правы. – Фурманов подтянул к себе еще одну кружку, плеснул в нее коньяка из пузатой бутылки. – И Менжинский тоже прав. Смерть Есенина нельзя рассматривать отдельно. Она в совок… куп… п-нос… – Он отпил из кружки, пожевал кусочек голландского сыра. – Она в одном ряду с другими. Я знавал и Котовского, и Фрунзе. С последним вместе служили в Туркестане. Между прочим, меня уговаривают написать о нем книгу.