Книга Авалон, страница 35 – Александр Руж

Постоял у двери, послушал. После двенадцати в лазарете настало беззвучие, лишь постанывали в дальних палатах больные, да дежурная сестра шебуршала страницами журнала «Домашняя портниха».

Пора! Вадим подошел к окну, раздвинул занавески, повыдергивал запиравшие раму изнутри шпингалеты. Окно было на зиму заклеено полосками холстины, смазанными хозяйственным мылом. Чтобы отодрать их, хватило минуты. Управился бы и быстрее, но требовалось точно рассчитать движения и умерить пыл, дабы не создавать лишнего шума.

Он плавно повлек раму на себя. Всхрапнула, сука, как разбуженная лошадь. Вадим закаменел, ожидая, что сестра встрепенется и пойдет проверять.

Нет, обошлось. Стал тянуть снова – полегоньку, полегоньку. Рама болотно чавкнула, отворилась. За ней еще одна. Эту толкнул наружу. В палату влетел обжигающий холодом борей, закачал занавески, пошел гулять по темному помещению. Вадим взобрался на подоконник, обернулся. Порядок.

Еще с вечера, под предлогом того, что в больнице топят неважно, он выпросил у сестры-хозяйки второе одеяло. Свернутое в трубку, оно покоилось теперь на кровати, изогнутое и прикрытое – создавало мастерскую иллюзию закутавшегося с головой человека. Если кто и заглянет из освещенного коридора, все равно не разберет, что подделка.

Довольный своей предусмотрительностью, Вадим ступил на карниз. Ботинки скользили, норовили съехать с покрытого изморозью железа. Он оттолкнулся левой ногой и прыгнул к пожарной лестнице – той, на которую взбирался неизвестный подглядчик. Вцепился в бугристые от коррозии поручни, угнездился на решетчатой ступеньке. В боку задергало, появились неприятные ощущения – травма еще давала о себе знать. Ничего, будем надеяться, больше таких акробатических трюков сегодня выполнять не придется.

Вадим протянул руку и тычком закрыл хлябавшую наружную раму. Она плотно воткнулась в проем, а налетевший кстати порыв ветра загнал ее еще глубже.

Перчаток среди спекулянтских обносков не оказалось, и металл обжигал ладони. Вадим спустился с лестницы, затаился под больничной стеной. Обождал немного, осмотрелся. По набережной погромыхивали пролетки поздних извозчиков, где-то пофыркивал мотор, но в общем поводов для беспокойства не было.

Вадим отошел от стены, сдвинул шляпу на брови, поднял воротник пальто, вжал кисти рук в рукава, чтобы было теплее, и направился в сторону Сенной.

Он не знал еще, что затеянная им авантюра вовлечет его в новые приключения, но вместе с тем убережет от верной смерти.

Ресторан «Донон», что дислоцировался на Мойке, 24, имел славную историю. Когда-то здесь, в уютном дворике, под сенью тенистого сада, на берегу пруда с ажурным мостиком, обедали писатели Тургенев и Салтыков-Щедрин, историк Костомаров и художник Иванов, Григорий Распутин и видные члены Петербургской академии наук. Они с аппетитом поедали раков по-бордоски, форшмак из лангуста, суп «Пьер ля Гран», донышки артишоков и шарлотку «Помпадур».

Канули в Лету те былинные дни. Не было уж ни пруда, ни садика, но притягательность «Донона» сохранялась. После революции его закрыли, как и большинство подобных заведений, однако вновь открыли, и он, как намагниченный, продолжал притягивать клиентов. Теперь в нем подавали щи, вестфальскую ветчину, бисквиты «Альберт» и вино «Шараб», в просторечии «шарабан». И по-прежнему под сводами ресторации, основанной сто лет назад французом Сен Жоржем, можно было встретить представителей творческой интеллигенции. Из местных сюда заглядывали Анна Ахматова и Даниил Хармс, Борис Лавренев и Всеволод Рождественский, нередко бывали и заезжие.