Книга За седьмой печатью, страница 80 – Евгения Якушина

Руднев рассказал, что знал, естественно, упоминая кружок, в котором состояли его друзья, исключительно в контексте римского права. Поведал он Терентьеву и о трагической дуэли, где Рагозин убил безоружного противника.

— Я начинаю жалеть, что допустил вас к этому делу, Дмитрий Николаевич, – хмуро признался сыщик. – Слишком уж вы во все это вовлечены. Рагозина вы уже однозначно в душегубы записали, да и про друзей своих темните, хотя абсолютно напрасно. Неужели вы думаете, будто я ничего не знаю про их студенческую организацию?

Руднев счел за лучшее в прения не вступать.

— Анатолий Витальевич, – в свою очередь спросил он, – если вы все про студенческие организации знаете, вы должны знать и причину арестов накануне Татьяниного дня. Что произошло? Откуда у полиции появилась информация о членах кружка и почему нельзя было подождать с такими радикальными мерами?

— Продолжаете настаивать на том, что кто-то из наших служб специально спровоцировал демонстрацию?

— Я этого не говорил!

— Но думали! Ладно, не отнекивайтесь! Возможно, в своих предположениях о провокации вы не так уж далеки от истины. То, что я вам скажу, должно остаться между нами. В рамках нашего с вами, так сказать, договора. Накануне Татьяниного дня от одного из информаторов пришли сведения, что двадцать пятого готовятся несколько террористических актов, были предоставлены списки возможных организаторов и исполнителей. Естественно, полиция приняла меры. Вы ведь согласитесь, что так и надлежало поступить?

Рудневу пришлось согласиться.

— А кто был информатором? – спросил он.

Тереньтев воззрился на него с нескрываемым изумлением.

— Дмитрий Николаевич, вы неподражаемы! По-вашему, я бы назвал вам имя информатора, если бы даже знал его? А я, к слову сказать, не знаю. Меня вообще к этому делу подключили только после того, как оно вышло за рамки политических шалостей и стало делом о пятнадцати погибших в давке студентах. Я, как вы ранее изволили заметить, политическим сыском не занимаюсь, я убийц ловлю. Если уж вы от меня такой откровенности ожидаете, может, поведаете мне, кто заказал панихиду по погибшим?

— Не знаю, – пожал плечами Руднев и рассказал про церковную записку и листовку, полученные от отца Алексия.

Ему совсем не хотелось делиться этой информацией, но он прекрасно понимал, что Терентьев непременно узнает обо всем от настоятеля, а подрывать хрупкое доверие, которое начало расти между ним и сыскным надзирателем, Руднев не хотел.

Терентьев внимательно осмотрел записку и листовку.

— Надеюсь, вы понимаете, что это улики? – спросил он, возвращая их Рудневу. – Оставьте пока у себя. У вас больше шансов извлечь из этого что-то полезное, но после я их заберу и приобщу к делу.

— Анатолий Витальевич, у меня к вам еще одна просьба, – обратился Руднев к сыщику, когда они уже подъезжали к дому, где жили Лисицыны. – Среди арестованных накануне демонстрации был Петр Семенович Кормушин. Он… В общем, они с Зинаидой Яковлевной после Великого поста собирались о помолвке объявить… Похлопочите, пожалуйста, о его освобождении! Я готов вам поклясться, даже если что-то страшное и замышлялось на Татьянин день, он к этому непричастен! Он честный и благородный человек, который никогда бы не взял такого греха на душу и другим бы не позволил!