Книга За седьмой печатью, страница 71 – Евгения Якушина

Никитин замялся.

— Ладно, забудь! Знать ваши глупые тайны не желаю! – Уже всерьез обидевшись, Дмитрий Николаевич поднялся и направился прочь. – Спи! Доктор велел тебе покой обеспечить.

— Дмитрий! – сокрушенно воскликнул Никитин. – Я тебе как самому себе верю! Просто, чем ты меньше знаешь, тем с тебя и спрос меньше, если что. Не хочу я тебе жизнь осложнять!

— Вовремя ты про это подумал! – буркнул Руднев. – Ладно. Все, хватит разговоров. Завтра договорим. Утро вечера мудренее.

Однако наутро Руднев разговоров с Никитиным решил избежать и первым делом отправился в университет. Белецкому он строго-настрого наказал с Арсения Акимовича глаз не спускать, всерьез опасаясь, что тот при первой же возможности покинет дом на Пречистенке, где было для него сейчас самое безопасное место. Руднев искренне надеялся, что, памятуя о давнем знакомстве, Терентьев оставит Руднева и Никитина в покое, и ничего опаснее внимания филеров им не грозит. Но рассказывать все это Никитину он не хотел, понимая, что приятельство друга с чиновником сыскной полиции тот вряд ли одобрит.

После событий прошлого дня атмосфера в Москве оставалась мрачной и напряженной. Одетый в студенческую форму, да еще и со свежей ссадиной на лице, Руднев всю дорогу от Пречистенки до Моховой ловил на себе то испуганные, то откровенно враждебные взгляды.

От Боровицкой площади через каждую сотню шагов начали появляться жандармские посты, а перед аудиторным корпусом вокруг сквера стояло оцепление, не пускавшее никого дальше чугунной ограды. Студенты толпились на улице. Лица у всех были встревоженные, напряженные, потрясенные.

Из разговоров Руднев понял, что университет оцепили еще со вчерашнего вечера, и теперь все ждали появления ректора.

Спустя полчаса жандармская цепь отступила ближе к крыльцу. Толпа хлынула в сквер. Раздавались требования пропустить студентов в здание, однако вступать в конфликт с блюстителями порядка никто не решался.

Наконец на университетское крыльцо вышла группа из десятка человек: ректор, деканы, глава попечительского совета и московский обер-полицмейстер.

Ректор, профессор Павел Алексеевич Некрасов, поднял руку, призывая студентов к тишине. Тревожный гул сперва усилился, а после распался напряженной звенящей тишиной, в которой стал слышен скрип снега под ногами.

— Господа студенты! – воззвал Павел Алексеевич сильным лекторским голосом и сделал паузу. Казалось, тишина стала осязаемой. – Господа студенты! Вчера произошло ужасное, трагическое событие, унесшее жизни ваших товарищей. – По скверу прокатился вздох, ректор снова на несколько секунд замолчал. – В минуту скорби я обращаюсь к вам! К вашему разуму! К вашей совести! К вашим сердцам! Я прошу вас, господа, проявить выдержку и благоразумие! И требую прекратить любые выступления и иные проявления бунта. Ради вашего же блага я вынужден ввести суровые меры по выявлению и пресечению всякого рода политических движений. В связи с чрезвычайной ситуацией я допускаю к университетским разбирательствам службы Министерства внутренних дел и снимаю неприкосновенность как со студентов, так и с преподавателей.

Сквер взорвался возмущенными криками. Жандармы оттеснили студентов от ступеней на несколько шагов. Ректор выжидал.

— Тише! – наконец гаркнул он, перекрывая гул толпы. – Слушайте меня! С сегодняшнего дня я ввожу запрет на сборища в количестве более пяти человек и наделяю инспекторов факультетов особыми правами учинять допрос любому, кого они сочтут неблагонадежным. В случае отказа подчиняться или дерзкого поведения им предписано незамедлительно передавать смутьяна полиции, которая будет до особого распоряжения господина обер-полицмейстера дежурить во всех корпусах университета. Всякий, кто окажется хотя бы заподозрен в причастности к заговорщицкой деятельности или к агитации, будет подвергнут аресту как политический преступник и исключен из университета без права восстановления или поступления в другое высшее учебное заведение. Все эти меры будут действовать до тех пор, пока ряды наши полностью не очистятся от нигилистской скверны, а наш славный университет не превратится вновь из очага смуты в храм науки и колыбель прогресса! – Толпа гудела, но мощный голос ректора был слышен во всех уголках университетского сквера. – Я призываю вас, господа студенты: вспомните, зачем вы вступили в эти священные стены! Что вело вас? Жажда знаний! Стремление служить России!