Книга За седьмой печатью, страница 33 – Евгения Якушина

Прежде чем окончательно завершить дознание, Терентьев еще раз переговорил с обитателями Милюкова, на этот раз особо уделив внимание профессору Левицкому. Хотя умозаключение Митеньки о недопустимой для лестничной эквилибристики комплекции Федора Федоровича и выглядело вполне убедительным, сыщик все-таки решил проверить версию убийства из мести за подпорченную репутацию.

Профессора учиненный ему допрос крайне возмутил, хотя Терентьев был предельно деликатен и повернул все так, будто выяснял возможные причины конфликта Семина и Борэ.

На прямой вопрос, знал ли Левицкий о скандальной статье, профессор ответил бурно и многословно, перечислил все свои заслуги перед наукой, университетом, Россией, самим его императорским величеством и потребовал от Терентьева назвать хотя бы одну причину, по которой «этот низкий человек» посмел марать его имя. У сыщика таковых причин не нашлось, зато обнаружилось предположение о том, что профессора подобная бессовестная клевета наверняка до крайности возмутила. Едва лишь сыскной надзиратель высказал эту мысль, как тут же был разжалован из «приличных образованных людей» в «бесчестных смутьянов, смеющих намекать невесть на что». Терентьева эта атака нимало не смутила, и он уже в более настойчивой форме потребовал от профессора объяснений, почему тот предпочел умолчать об инциденте со статьей при их первом разговоре. После столь недвусмысленного обозначения подозрений, которые «господин ищейка», очевидно, имел наглость питать в отношении него, Левицкий окончательно вышел из себя и заявил, что разговор продолжать не намерен.

Тогда Анатолий Витальевич напомнил, что он – чиновник московской сыскной полиции, и что изволит вести не светскую беседу, а расследование одного убийства и одной смерти при невыясненных обстоятельствах, и что его полномочия позволяют пригласить профессора для беседы в канцелярию, а это, вкупе со статьей, выглядеть будет совсем уж скандально.

Левицкий гнев свой не умерил, но далее выказывал свое возмущение лишь в форме нарочитой надменной вежливости. Да, он знал о статье еще до гибели писаки. Да, сообщать об этом никому не собирался, дабы не расстраивать любезнейшую Александру Михайловну, которая, естественно, не догадывалась, какой подлец оказался под ее крышей. Да, единственным посвященным в историю был Рихард Яковлевич Штольц, с которым Федор Федорович приятельствовал во время встреч в Милюкове. И да, ему бы очень хотелось понять, откуда все это известно господину сыщику.

Терентьев выдавать Митеньку не стал, ответил уклончиво и в свою очередь спросил, может ли кто-нибудь подтвердить местонахождение Федора Федоровича в ночь убийства Борэ и в предшествующий вечер. Оказалось, что в тот вечер профессор Левицкий и доктор Штольц, в отличие от остальных гостей, разошлись не сразу, а оставались какое-то время в гостиной, пили коньяк и курили. После же Левицкий пошел к себе, однако спать не лег, а засел за свою новую научную работу, поскольку имел привычку работать по ночам.

Всю эту историю повторил Терентьеву и доктор Штольц, которого подозрения сыщика возмутили столь же сильно, как и профессора. А когда о допросе Федора Федоровича стало известно Александре Михайловне, Терентьеву дали понять, что в Милюкове он persona non grata ^[22]. Анатолий Витальевич высказал хозяйке свое почтение, поблагодарил за содействие, пообещал вернуть Яшмового Ульгеня по окончании всех требуемых процедур и покинул дом Рудневых. С этого момента все вздохнули с облегчением, и, хотя тень двух смертей все еще витала над поместьем, с отъездом сыщика страшный морок начал рассеиваться.