Книга За седьмой печатью, страница 101 – Евгения Якушина

— Каким же образом я смогу туда пройти? У меня нет студенческого билета.

— Ты прикинешься консультантом из Германии. Если мы будем говорить по-немецки, привратник, да и никто другой, вопросов задавать не станет, знаешь же наше российское преклонение перед иностранцами.

— Не очень-то вы меня убедили, но допустим. А где мы будем скрываться до вечера?

— Найдем где, – легкомысленно отмахнулся Руднев. – В любом университетском здании множество помещений и коридоров, в которых неделями живой души не встретишь.

Белецкий всем своим видом давал понять, что затея ему нравится все меньше и меньше.

— И еще один вопрос, – уточнил он, – вы не находите, что ваша некрофобия – слабое место вашего плана?

— Белецкий, будет тебе глумиться, – поморщился Руднев. – Другого плана у меня нет.

Около пяти часов вечера следующего дня к дверям особняка Волконской подошли двое: высокий и худой немец с чопорным выражением лица, имеющий при себе новый на вид докторский саквояж, и сопровождающий иноземца молодой человек, предъявивший привратнику студенческий билет на имя Дмитрия Николаевича Руднева.

— Это доктор Беллецер из Кельнского университета, – небрежно бросил он привратнику, кивнув в сторону своего солидного спутника, и обратился к немцу: – Bitte kommen Sie herein, Dr. Bellezer. Der Professor erwartet Sie. Ich begleite Sie zu seinem Büro.^[52]

— Danke, Herr Rudnev,^[53] – сухо ответил немец.

Привратник застыл в почтительном поклоне.

— Ich hab’s dir doch gesagt,^[54] – сказал студент.

— Das wird die Firma eines Tages Russland,^[55] – проворчал в ответ немец.

Немецкий доктор и сопровождающий его студент вошли в здание.

В особняке Волконской было тихо и пустынно. Занятия в анатомичке либо уже закончились, либо по причинам студенческих беспорядков и не начинались.

— Что дальше? – полушепотом спросил Белецкий, продолжая вести разговор на немецком.

Руднев указал на боковую галерею.

— Пойдем туда. Там хозяйственные помещения.

— А если нас там увидят?

— Скажем, что заблудились. Да и кому нас тут видеть?

Они свернули в темный коридор, стараясь ступать осторожно, но в абсолютной тишине пустого здания малейший шорох производил эффект выстрела.

Коридор повернул под прямым углом и осветился тусклым светом, льющимся из полуоткрытой двери. Шедший первым Руднев предостерегающе поднял руку. В тишине отчетливо слышались голоса. Белецкий знаком предложил пойти назад, но Руднев отрицательно мотнул головой: один из голосов показался ему знакомым. Осторожно ступая вдоль самой стены, он приблизился к открытой двери и прислушался. Белецкий беззвучной тенью скользнул следом.

За дверью, по всей видимости, был кабинет администратора. В щель между дверью и косяком Рудневу была видна контора с ящиками, помеченными литерами в алфавитном порядке, и заваленный грудами пыльных папок стол. Среди этих бумажных кип терялась лампа, приглушенного света которой едва хватало, чтобы выхватить из мрака двух находящихся в комнате людей. В первом, сидящем за захламленным столом, Руднев с изумлением узнал факультетского инспектора Коровьева. Второй стоял к Дмитрию Николаевичу спиной, но по узкой сутулой спине и длинным, черным как смоль волосам Руднев понял, что видит Рагозина.

Приложив палец к губам, Дмитрий Николаевич подал Белецкому знак подойти ближе и указал на Филимона Антиповича. Белецкий заглянул бывшему воспитаннику через плечо и утвердительно кивнул, подтвердив предположение, что инспектор и потерявший блокнот соглядатай являлись одним и тем же лицом.