Книга Холодный кофе, или Одиночество Офелии Коулман, страница 57 – Хелена Хейл

Я знала, что многие люди страдают от аутофобии – боязни одиночества, и книги – первый шаг к ее преодолению. С ними можно постепенно полюбить времяпровождение наедине с собой, познать себя. Я скорее боролась с социофобией, и здесь литература помогала ничуть не меньше. Однако если раньше я писала сюжеты, чтобы убежать от реальности и переместить себя в другую вселенную, то теперь ловила себя на том, что добавляю героям больше черт тех людей, которых узнала в Принстоне. Я получила еще два отказа, но не отчаивалась, потому что чувствовала: Принстон меняет меня и мое творчество, и эти перемены мне чертовски нравились, потому что герои перестали быть картонными и обрели свою индивидуальность.

За эти почти два месяца студенческой жизни произошло столько всего, сколько не случалось в течение семи лет моего отшельничества. Я стала задумываться о том, что раньше жила не совсем своей жизнью. Я была одержима обучением самозащите. Считала дни до новой тренировки по боксу и усердно занималась, агрессивно оттачивая удары. Может, на самом деле я боролась с собой? Со своим чувством вины? Ведь после того, как мне пришлось спасать мать от пьяного вдрызг отца, в моем двенадцатилетнем разуме что-то надломилось. Во-первых, мир перевернулся – оказалось, что родитель не всегда может защитить ребенка, более того, способен даже на него напасть. Во-вторых, несколько месяцев мне пришлось провести у психолога, выворачивая душу наизнанку, чего мне совершенно не хотелось, – я с большей охотой усмиряла переживания, избивая боксерскую грушу. В один день мне пришлось повзрослеть и смириться с тем, что меня чуть не убил родной отец, что из-за него я чуть не потеряла мать.

Эта мысль не давала мне покоя, и я стала нервной, дерганой, вспыльчивой, без конца задавалась вопросом «почему?». Почему я не стала для отца причиной бросить выпивку и радоваться жизни? Почему я не стала той, ради кого он должен был исправиться? Почему мне пришлось… убить его? Да, пожалуй, вина за это лежала могильным камнем на ребрах и никогда не давала вздохнуть полной грудью. «Это была самозащита, Офелия, ты спасла нам жизнь. Ты замечательная, добрая девочка, которой пришлось сделать взрослый выбор и поступить правильно», – успокаивала мать.

Жаль, что нашим соседям и знакомым так не казалось. С того дня все стали сторониться меня, будто это я в состоянии тотального опьянения набросилась на жену и воткнула нож в ключицу дочери. Они сочли меня опасной, а его несчастным больным, которому никто не помог побороть зависимость.

Так что переехав в Принстон, я будто наполовину сдвинула каменную плиту с груди и перестала переживать о том, что встречу знакомых. Но какой-то нездоровый интерес все равно заставлял меня наблюдать за тем, как жили люди из моего прошлого.

Половина моих одноклассниц забеременели еще в старшей школе, другие пробивали себе дорогу, параллельно получая первое образование. Я узнала об этом из социальной сети, в которой зависала в ночь на тридцатое октября – накануне вечеринки по случаю Хеллоуина на территории кампуса и коммун.

Пару дней назад я выложила фото с ноутбуком в парке и указала в геолокации Принстонский университет, а сегодня заметила, что Аштон подписался на меня и оценил все (три) мои фотографии, на которых даже не было меня самой (я завела страницу совсем недавно). Первым было изображение стакана кофе на фоне коммуны, вторым – лебедя из парка, а на третьем красовался ноутбук.