Книга Учительница строгого режима, страница 41 – Саша Черникова

— Ненавижу! – крикнул он мне в спину, но и этот выкрик прозвучал уже как-то блекло, по-детски беспомощно. – Я тоже не буду с тобой разговаривать! Никогда!

Я вошёл дом. Даня втиснулся за мной, дыша часто и неровно. Мы разувались в прихожей, и он пялился на меня, пытаясь поймать мой взгляд, найти в нём хоть какую-то щель, куда можно было бы вклиниться, вернуть всё на привычные рельсы ссоры и примирения.

— Папа, давай поговорим! – он схватил меня за рукав, и в его голосе уже слышались слёзы. – Ну пожалуйста!

Я, наконец, посмотрел на него. Прямо в глаза. В его широко распахнутые, испуганные глаза моего маленького мальчика, который заигрался в опасные игры и не знал, как из них выбраться.

— Мне не о чём с тобой разговаривать, Даниил, – сказал я абсолютно ровным, бесстрастным тоном. – Иди в свою комнату.

Его лицо исказилось. Он отпустил мой рукав и отступил на шаг, будто я его ударил. По его щеке покатилась первая, предательская слеза. Он развернулся и побежал по коридору, захлопнув дверь в свою комнату.

Я остался стоять в прихожей. В тишине. Та самая тишина, которую он так любил использовать как щит, теперь обернулась против него. И против меня. Потому что я понимал – это последняя мера. Я бил его его же оружием, и от этого в горле стоял ком, а в груди выл ветер пустоты.

Но это было необходимо. Чтобы до него дошло. Чтобы он понял, что слова – не просто звуки. Что молчание – не просто отсутствие шума. Что поступки – не просто сиюминутные выходки. Что у всего есть цена. И за его игру мы платили слишком высокую цену. Оба.

Даниил вышел к ужину без напоминаний. Сел напротив меня. Взял тарелку с вечными макаронами по-флотски, над которыми он постоянно язвил. И съел. Молча. Не скривился, не отодвинул тарелку, не бросил привычное: «Опять эта блевотина!». Он просто ел, опустив глаза.

Потом он встал, отнёс тарелку в раковину. Я услышал, как включается вода, как он моет посуду. Тщательно, без обычной спешки. Это был не просто бытовой жест. Это был белый флаг. Молчаливая просьба о пощаде.

Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как сердце сжимается от боли и какой-то странной, отеческой гордости. Он учился. Учился нести ответственность. Пусть пока вот так, наивно, вымыв одну тарелку.

Потом он пришёл за мной в гостиную, постоял рядом с диваном, на котором я сидел, в нерешительности, потом подошёл к шкафу и достал оттуда старую коробку. «Монополия». Пыльная, потрёпанная, с нашими с Юлей закорючками на поле. Мы не играли в неё с тех пор, как её не стало.

Даня поставил коробку на край стола.

— Пап, поиграем в «Монополию»? – его голос прозвучал тихо, почти робко. Он прощупывал почву. Пытался вернуть всё как было, нажав на старую, проверенную кнопку нашего редкого примирения.

Глядя на этого маленького, напуганного стратега мне до боли захотелось сдаться. Смахнуть коробку на пол, обнять его и сказать, что всё в порядке. Что мы справимся. Но я знал – это было бы поражением. Я должен был выдержать характер. До конца.

Я поднял на него взгляд. Спокойный, отстранённый.

— Нет настроения, сынок, – сказал я ровно, без упрёка. И затем, сделав паузу, нанёс ответный удар. Тот самый, что отрезал бы пути к отступлению и ему, и мне. – Позвони тёте Жанне. Может, она составит тебе компанию?