Книга Несносная заложница, страница 36 – Ядвига Благосклонная

В доме, не снимая куртки, кладу на кровать, немного расстегиваю и легонько тормошу.

— Павлова, очнись же ты!

Легкий хлопок по щеке и ее ресницы дрожат, а после мучительно медленно распахиваются. Она моргает, но готова снова отключится.

— Не смей! — грозно предупреждаю и, дождавшись легкого кивка, несусь в кухню, где набираю немного воды в кружку, чтобы затем прыснуть на девчонку.

Между всеми этими действиями гадаю… Где же я в этой жизни так накосячил?! Что это? Карма? Иначе, за какие грехи мне послано ЭТО недоразумение?

— Очухалась? — наклоняюсь ближе к ней.

— Х-холодно, — шепчет в ответ.

Губы у девчонки синющие, а сама она трясется. Ее конкретно мондражит. Температура в доме, учитывая разбитое окно, не сильно отличается от улицы.

— Конечно, холодно, Рембо, — беззлобно усмехаюсь, смирившись с этой белобрысой напастью.

Дотрагиваюсь до ее лба. К счастью, он не горячий. Хоть эта беда нас миновала, во всяком случае, пока. Затем ощупываю ее лимфоузлы, отчего она дергается и стонет.

— Больно…

— Здесь? — трогаю за ухом.

— Н-нет, — морщится, — бок…

Расстегиваю куртку дальше и задерживаю дыхание от увиденного. Ее кофта буквально пропитана кровью.

— Вот, что бывает когда не слушаешься старших, — бормочу, между тем аккуратно задирая свитер.

Порез не глубокий, что не может не радовать, но достаточно длинный. Кровь вокруг него засохла и все это представляет картину, скажем так, не радужную. Однако, и я не из робкого десятка. Видал и похуже, поэтому с невозмутимым видом ей говорю:

— До свадьбы заживет.

— Если бы, — фыркает.

К чему была эта фраза, я не интересуюсь. Да и нет мне никого дела, честно говоря. Честное слово. Никакого. Не-а.

Прежде чем встать, словно не своими пальцами (мои так точно не могли) нежно провожу вдоль пореза, как привороженный рассматриваю родинки на кремовой коже около впадинки пупка. Сглатываю, заставляя себя отвернуться и встать. Отсутствие секса на мне дурно сказывается.

На кухне наливаю горячую воду, разбавляю и несу в комнату. Промываю ее рану, поражаясь своей бережности. Должно быть, я никогда в жизни не был таким нежным. Откуда это взялось? С этой девчонкой, как на качелях. Еще не так давно я был твердо уверен в том, что придушу ее, а сейчас боюсь лишний раз сделать больно. С окна задувает, отчего ее кожа покрывается мурашками. Мне же становится душно. Невыносимо душно.

— Еще чуть-чуть потерпи, — когда добираюсь до самой раны, прошу. Засохшая кровь хреново оттирается, а рана, похоже, глубже, чем я предполагал.

Черт! Если не обработать, то может быть заражение.

Роюсь во всех шкафчиках, вспоминая где-то на зарубках своей памяти, что у деда она была. Я нахожу ее в серванте потрепанную временем, кожаную, советскую аптечку с красным крестом. Внутри нее бинт, ватка, зеленка, спирт и йод.

— Я не собирался тебя «пытать» и «лупить», — решаю заговорить ей зубы, промачивая ватку зеленкой.

— Тогда о чем же ты говорил по телефону? — выдавливает из себя.

— У моего друга отвратительное чувство юмора, — отвечаю, прикладывая ватку.

— Твою дивизию! — выкрикивает она, отнюдь не по-женски. Вертится и хнычет, — не надо, пожалуйста. И так нормально.

— А я уже хотел тебя похвалить, — неуместно шучу (с юмором у меня всегда были жесткие проблемы). — Давай же, Соня, осталось чуть-чуть потерпеть.