Книга Покорение Михримах, страница 26 – Мария Берестова

Я была смущена и взволнована; это было крайне неловко. Но, как выяснилось, так говорить стало и впрямь гораздо удобнее. Из этого положения было и сподручнее разглядывать весьма богатую мимику паши — а мне, признаюсь, из-за этой самой мимики очень нравилось смотреть на его лицо, когда он говорит. Поэтому мне даже в голову не пришло подать ему какие-нибудь другие идеи по поводу нашего обустройства. И теперь наши вечерние разговоры проходили именно так — я устраивалась на его тахте, а он усаживался рядом на пол.

…я не смогу назвать момент, когда он впервые в таком разговоре взял меня за руку. Кажется, это было в тот раз, когда я впервые рассказала ему, как я узнала о мнении Малкочоглу обо мне. Кажется, он хотел этим жестом поддержать меня; и ему удалось. Хотя я знаю, что он весьма ревновал меня к Бали-Бею, в этот момент он явно сочувствовал моему тогдашнему горю.

— Он слепец, госпожа, — горячо уверял он, гладя мою ладонь своим большим пальцем, — какой же вы ребенок? Вы умнее и разумнее многих зрелых мужчин, в том числе и этого глупца!

Его слова бальзамом лились на мое израненное сердце, и я и не подумала отнимать руки.

…в какой момент я впервые решилась погладить его по волосам? Наверно, это было тогда, когда он рассказывал историю своей семьи; мне было неизмеримо жаль того мальчишку, каким он был тогда.

Я сама не заметила, как так произошло, что мы настолько сблизились; но вот уже часто бывает, что он не просто сидит рядом у моих ног, а кладет свою голову мне на колени, а я глажу его волосы и любуюсь теми выражениями, какие он придают своему лицу, рассказывая что-то серьезное или смешное, грустное или занимательное.

Эти минуты близости были так приятны мне, что я всячески старалась растянуть разговор на подольше. Мои хитрости были так незамысловаты и прозрачны, но он словно не замечал этого, и легко позволял завлечь себя в более длительную беседу.

Когда мы впервые заболтались до глубокой ночи, я очень смутилась и даже испугалась. По негласному соглашению мы обсуждали любые темы на свете, но только не наши отношения. Мне было страшно, что он увидит в моем желании продлить разговор что-то большее.

Но он, как всегда, оказался на высоте. Деликатно заметил, что пора бы уже и ложиться спать, после чего проводил меня до моих покоев, напоследок галантно поцеловав мне руку и пожелав добрых снов.

С тех пор я часто засиживалась у него до ночи. Он всегда провожал меня; зачастую мы продолжали разговор уже в дверях моих покоев. Однажды мы все никак не могли остановиться — спорили о первичности материи и духа — и так и простояли в дверях с полчаса! Он рассмеялся, когда заметил это, и заявил:

— Знаешь, Михримах, кажется, нам пора бы уже начать жить в одних покоях!

Я ужасно покраснела, скомкано попрощалась и поскорее прикрыла двери.

Больше он к этой теме не возвращался, а разговоры в дверях перестали быть долгими. И, возможно, это вызывало у меня сожаления

Странно было понимать, что мне грустно прожить хоть день без привычной беседы — а такое случалось, ведь паша занимал слишком важный государственный пост, и порой приносил свои бумаги домой — работать. Тогда, конечно, никаких уроков и бесед — он до глубокой ночи с головой уходил в дело. Думаю, это одна из причин, по которым отец так ценил его — умение вникнуть в каждую мелочь и скрупулезно просчитать каждый ход.