Книга Покорение Михримах, страница 21 – Мария Берестова

Правда, не в те минуты, когда из уст его истекает розовый сироп похвал к моей несравненной особе. О своей несравненности я прекрасно осведомлена; наблюдать донельзя глупое выражение на его, вообще-то, умном лице не очень приятно. Но вот уже несколько раз я ловила пашу на совсем другом выражении — живом, задорном и крайне непривычном. Иногда это живое словно прорывалось наружу, и мне ужасно хотелось понять, случайность ли это — или и вправду скрыто в нем?

Мне хотелось узнать его лучше. Понять, что он за человек. Мне нужно было понять его, чтобы успокоиться.

Но как это сделать? Я всегда избегала его; он не навязывал мне своего общества. Можно ли изменить это обыкновение?

Я боялась, что он увидит за этим слишком многое и неправильно поймет мои намерения; я только хочу чуть лучше узнать человека, который стал моим мужем, ничего больше!

Попасть в неловкую или стыдную ситуацию было молим страхом, но я не привыкла идти на поводу у страхов. Я — Михримах-султан, и я всегда хорошо знаю, чего хочу!

И однажды вечером я решилась и попросила Гюльбахар передать паше, что я буду рада, если он разделит со мной вечернюю трапезу на террасе. Мягкий цветочный аромат, теплый вечер, легкие облака — что еще нужно как фон для приятной беседы?

Но лишь Гюльбахар вышла — я тут же почувствовала волнение, смущение и горячее желание отказаться от этой идеи. Что он подумает обо мне? О Создатель!

Потом мне пришла в голову еще более стыдная мысль: а если он откажет?

Мало ли, какие у него дела! Он важный паша, вполне возможно, что его вечер расписан по минутам!

Я умру от унижения, если он откажет, это точно!

…я успела основательно накрутить себя, и мне казалось, что прошла целая вечность — хотя на деле только-только успели принести ужин — как он пришел.

— Госпожа, — поклонился он со столь уже привычной улыбкой.

Присел со мной за стол и с озорным видом уточнил:

— Признавайтесь, по саду прогуливается не иначе как Хатидже-султан?

Его вопрос основательно сбил меня с толку, из головы вылетели все заготовки, и я, к большому своему смущению, не нашлась с ответом — да и не поняла вопроса.

Очевидно, это отразилось на моем лице, потому что все с той же доброжелательно-веселой улыбкой он пояснил:

— Я предположил, что вы снова хотите кому-то показать нашу семейную идиллию; кажется, только Хатидже-султан еще не видела, как мы счастливы и влюблены друг в друга!

Я смутилась непереносимо; конечно! Что еще он мог подумать? Он решил, что мне снова нужно сыграть любящую жену, потому я и позвала его. Почему-то меня задело, почти оскорбило такое предположение — хотя у него были все основания сделать такие выводы.

Уже открыла было рот, чтобы ответить что-то резкое и тем выпустить наружу свою обиду, но зацепилась взглядом за его лицо. Привычная улыбка всегда перетягивала на себя внимание; но впервые я увидела, что глаза его не улыбаются — в них стоит горечь.

Я не могла сделать вдох; сердце пропустило удар.

Впервые я поняла, как мучительно и унизительно для него сложившееся положение вещей в нашем браке.

— Госпожа? — вырвал меня из мыслей его обеспокоенный голос.

Он подался вперед, коснулся моего рукава, скользнул пальцами по жемчужной отделке. Кажется, от него не укрылось мое смятение, и он ощутимо встревожился; мне стало еще более неловко.