Онлайн книга «Третье февраля»
|
Таня приняла и отпустила, но отчего-то сохранила послание. Может, для того, чтобы не повторять ошибок прошлого? За сентябрь 1972 года было следующее: «Я вам себя пообещала И слово все держу, Никто меня не понимает, А я вот вам пишу. Сумбурны и нелепы Мои стишки, как снег, Растают все с весною, Уж близится рассвет». Кому было адресовано, на листке не указывалось, но, вероятно, письмо вовсе не было отправлено. Листочек был частично вымазан чернилами и желтыми пятнами, оставленными либо случайно пролитой водой (что маловероятно в связи с точечными метками), либо слезами. Я перелистал еще парочку страничек. Кое-какие также оказывались безответными реалиями жизни, какие-то сулили счастливые, но недлинные отношения. Жадно впитывая чужую жизнь, я начинал понимать ту мозаику, из которой складывалась Таня. Несмотря на полную сумбурность в личной жизни и капризы дочери (неоднократно бросающиеся в глаза из-за чересчур резких линий в письме и постоянных помарок, сопровождающихся все теми же желтыми пятнышками), девушка оставалась прежней — хрупкой и верящей в светлое. Некоторые, особо бурные отношения все же ложились неизгладимым отпечатком, но они скорее заставляли Таню искать нового предполагаемого отца Соне более тщательно. Сотканная из какой-то пуленепробиваемой материи, я не понимал, почему же она не перестает подавлять в себе чудо, но одновременно с этим не понимал, отчего мужчины так быстро сбегают от нее. За Таниными записями я просидел не менее часа. Среди новых кавалеров изредка в глаза бросались знакомые фамилии. Верно, влюбленный в какую-нибудь дуру мужчина отвергался ей и искал утешения в когда-то самим им отвергнутой Татьяне. Девушка верила и снова начинала заливаться слезами, когда милость сменялась на очередную злую шутку. Вот, к примеру, стихотворение, адресованное все тому же Шивринскому, но уже от шестого ноября 1977 года: Пожалейте вы котенка, Как писала вам тогда, Поиграйте с ним немного Во взрослого кота. Покуда сердце бьется И просится душа, Я вас люблю навеки, Ведь вы моя искра. Проследить за их встречами мне удавалось на протяжении месяца. Таня настолько тщательно скрывала свою связь с Шивринским, так что Соня даже предположить не могла, с кем maman крутит сейчас. Впрочем, восьмого декабря все заканчивалось — Таня гневными репликами обвиняла графа в том, что он, залечив ей раны, сбежал к богатой француженке. Это было первое обвинение и, наверное, единственное, что показывало бы Таню как живого человека со своими чувствами и вырывающимися эмоциями. Немного опешив, я не услышал, как хлопнула входная дверь. Лишь когда, вероятно, это была Соня, сняла курточку и небрежно бросила ее на тумбу, шумно при этом пытаясь стянуть ботиночки, я осознал, что в то время находился в комнате Тани, но было уже поздно. — Что вы здесь делаете? Как я и предполагал, это была Соня. Она стояла, смешно сморщив носик. Глаза не выдавали удивления, что отчасти было даже немного странно. — Я сама давно мечтала это сделать, — сказала девочка, угадав ход моих мыслей. — Не знаю, почему я раньше не вытащила ее дневник и не отнесла психотерапевту. — Ты считаешь ее душевнобольной? — Да, именно так. Вы не представляете, как тяжело мне живется с ней. Скорее не с ней, а с теми предполагаемыми отцами, которых она в постоянстве совершенствует в каком-то неведомом мне непотребстве. Вы бы видели, как измывался над ней последний кавалер, кажется, его звали Петром, когда он явился домой без единой капли трезвости в глазах. Тогда мне чуть не досталось, но я успела спрятаться в своей комнате. Мама пыталась его успокоить и всячески грозилась позвонить в милицию, но для пьяного человека все равно, он чувствует лишь превосходство и прилив жизненной силы. Я слышала, как он бил маму, но ничего не могла сделать. Вы, верно, не видели, но у нее были кровавые подтеки на шее. |