Книга Лилии над озером, страница 62 – Роксана Гедеон

— Дубины теперь шуанам ни к чему, можно будет поменять их на настоящее оружие! - довольно заметил Буагарди, заключая свой рассказ.

— Вы сказали, герцог был мокрый… Отчего?

— Груженая лодка зачерпнула воды одним бортом, герцог с Кадудалем бросились её поддержать, чтобы не перевернулась. Надо было спасти груз.

«Как это на него похоже, - подумала я, представляя мысленно эту картину. - Смелость до безрассудства, благородство до самоотречения… Надеюсь, Бог сохранит его от воспаления легких!» Вслух я произнесла, присаживаясь возле графа:

— Послушайте, ведь если у вас теперь так много оружия и денег, это значит, что шуаны берут верх над Республикой?

Буагарди, откинувшись на подушки, с недоумением посмотрел на меня.

— Хотелось бы так думать, мадам. Но это было бы слишком самонадеянно.

— Мой муж пишет, что в Бретани очень опасно. Вы тоже так полагаете?

Он показал мне свою раненую руку.

— Если вас это не убеждает, взгляните на могилы моих людей. Бретань захлебывается в крови. И в будущем, пожалуй, станет еще жарче.

— Но почему? Республика слаба, а вам помогает Англия, разве не так?

— Да, но ведь в Париже произошли очень странные изменения. Никто не может сказать, к лучшему для нас или к худшему. Я лично считаю, что ничего хорошего роялистам ждать не следует.

Я не понимала:

— Какие изменения? Объяснитесь, прошу вас.

Он ответил с иронией:

— Правду говорят те, кто считает, что Бретань - это край света. Даже самые важные новости доходят сюда с опозданием чуть ли не в месяц.

— Да, мы не получаем газет. Но в нынешнее время это не так уж удивительно.

Буагарди произнес, пытаясь выпрямить поврежденную руку:

— В Париже произошел переворот, мадам. Директории больше нет. И Францией вот уже три недели правит генерал Бонапарт.

3

Как оказалось, Наполеон Бонапарт, вернувшийся в середине октября в Париж из Египта, времени даром не терял. Ему понадобилось чуть больше трех недель, чтобы подготовить заговор, разделаться с Директорией, разогнать Совет старейшин и Совет пятисот и получить от последних карт-бланш на принятие новой конституции и разработку новых законов.

Понятно, что такого поворота событий Франция ждала, как манны небесной. Аббат Сиейес, один из директоров, еще с лета всем давал понять, что для грядущего переворота нужны «голова и шпага»; головой он считал себя, а шпагу тщетно искал, ставя то на одного генерала, то на другого. Талейран, отставленный с поста министра иностранных дел, хоть и иронизировал над самодовольным аббатом, называя его вороной в павлиньих перьях, тем не менее не жалел усилий, стараясь свести его с кандидатурами, пригодными на роль «шпаги».

Симпатия, установившаяся между опальным министром и генералом Бонапартом, была всем известна, поэтому, едва последний переступил порог своего дома на улице Победы, Талейран свел его с членами Директории Сиейесом и Роже Дюко, замышлявшими переворот. Министр полиции Фуше, опутавший агентурной сетью все парижские салоны, был в курсе происходящего, но на этот раз прикрыл веками свои колючие холодные глаза, изображая слепого: как и многие, он надеялся извлечь выгоду из грядущих перемен.

Да что там, сам Поль Баррас, наиглавнейший директор и наиглавнейший казнокрад, по сути, единолично управлявший Францией на протяжении последних четырех лет, догадывался о планах заговорщиков. На нем клейма негде было ставить; шлейф преступлений и воровства рано или поздно должен был бы потянуть его на дно. Революция ли, мятеж ли, заговор ли - любое из этих возможных событий так или иначе поставило бы точку в его карьере, и хорошо еще, если б только на ней!