Книга Лилии над озером, страница 116 – Роксана Гедеон

Его образ жизни был, среди прочего, одной из причин ненависти множества французов к королевскому семейству и последующей гибели Людовика XVI и Марии Антуанетты. На словах порицая короля за нерешительность, он, тем не менее, сам ни разу не пренебрег собственной жизнью и не вступил с революционерами в открытую схватку. Его, сибарита и донжуана, даже невозможно было представить отдыхающим где-нибудь в бивуаке или ночующем в овраге… Это - удел таких, как Кадудаль и мой муж.

Я не стала говорить всего этого, понимая, что слишком негодовать на принца крови не стоит - он может быть еще очень полезен Жану. Но и скрывать свои соображения от Кадудаля я не хотела, тем более, что Александр полностью разделял убеждения шуанского предводителя и мог вместе с ним совершить ложные шаги, которые будут стоить ему жизни.

Я ожидала, что Кадудаль будет спорить со мной. Однако этого не произошло. Он выслушал меня спокойно и внимательно, потом покачал головой. Голос его был глух, когда он ответил мне:

— Все это, возможно, и так, мадам. Но я даже не буду обсуждать с вами храбрость его высочества.

— Ах, ну да, - сказала я с некоторой досадой. - Как же можно обсуждать принца, он ведь брат помазанника Божия!

— Да, и по этой причине я запрещаю себе подобное, - согласился он. - Но вообще-то дело не в этом.

— Ну, а в чем же? Ведь вы зовете моего мужа и других своих товарищей в бой, обещая им именно высадку и помощь принца!

— Мадам, почему вы думаете, что только попранные права короля - причина нашей войны?

Его вопрос поставил меня в тупик, и я некоторое время молчала, не зная, что ответить. Он чуть отвернулся к окну, и я при лунном свете заметила, как болезненная гримаса пробежала по его лицу, будто он вспоминал нечто мучительное.

— Права короля… Конечно, они важны, и я отдам жизнь за них. Но чем стала эта моя жизнь после того, что сделали с моей семьей? Что она стоит? Я давно… давно превратился в пепел.

Голос этого великана звучал все глуше, и мне казалось, сдерживаемые рыдания клокочут у него в груди. Я никогда не видела Кадудаля таким, и была потрясена, заметив, какая боль живет в этом человеке.

— В девяносто третьем году они арестовали всех моих родных. Отца, дядю… четвертых братьев и двух сестер. И мать… мою драгоценную мать, которая тогда была снова беременна. Не пощадили даже ее, хотя она ни к чему не была причастна, разве что хотела слушать мессу, как прежде, и ходила на молитву к неприсягнувшему священнику, который тайком служил обедню - не в церкви, а на нашем гумне. На гумне фермы, где я вырос… и от которой синие оставили одно пепелище.

От снега в парке и лунного света было светло, как днем, и можно было заметить слезы, блеснувшие в глазах Кадудаля.

— И что же? - прошептала я пересохшими губами.

— Сестер и двух братьев казнили. Мама родила в тюрьме мальчика и через три дня умерла. Малютка Жан Ив остался без молока… и спустя несколько дней тоже умер в судорогах, на тюремной соломе. Счастье еще, что бедняжку успели окрестить. Синие не дали ему насладиться материнской лаской… с первых минут жизни обрекли на муки.

Он повернул ко мне лицо и сдавленным голосом спросил:

— И мне - забыть это? Как это возможно?! Я до конца дней своих буду мстить за казнь Людовика XVI, потому что он - король-мученик, который вынес те же пытки, что и мы.