Онлайн книга «Первая любовь королевы»
|
Генриха обмануть было легко. Он не понимал, как оказался в постели супруги, но не подозревал злого умысла, а после того, как Маргарита (они были в то время в Оксфорде) сообщила о своей беременности, добавив: «Вот видите, сир? Разве это не чудо? Не зря мы вместе молились у гроба святого Томаса Кентерберийского!», король действительно увидел в этом неожиданном событии руку Бога. Простодушный, как ребенок, он счел, что беременность супруги есть ничто иное, как подтверждение его прав на престол самим Господом, и с тех пор стал доверять ей безгранично. И даже проникся настоящим предубеждением против Ричарда Йорка — еще бы, ведь королю столько внушали, что герцог строит злые козни и подсылает к нему всяких негодяев. Отныне Генрих сам отказывался принимать кого-либо из йоркистов и не слушал их объяснений. Королевская чета вернулась в Лондон весной, вскоре после выборов лорда-мэра. Как обычно, купеческие гильдии и корпорации почтительнейше просили короля, «их владыку и защитника», посетить банкет, что по традиции устраивался в Гилдхолле[26]. Именно там, в перерыве между торжественной вольтой и стремительной курантой[27], король негромким, но счастливым голосом сообщил о беременности королевы. Это было официальное объявление, и Джеральд Кин, оружейный король[28], призвал всех добрых англичан молиться за здоровье ее величества и счастливое разрешение Маргариты Анжуйской от бремени. Во время этого же банкета Генрих VI провозгласил герцога Сомерсета, вернейшего своего друга и надежнейшую опору престола, великим Чемберленом Англии и заявил, что потребует от парламента возведения лорда Бофора в пэры страны. Что и говорить, многие, а особенно те, что были лучше других осведомлены, сомневались в способности короля зачать ребенка, и неожиданная беременность королевы, возникшая на седьмом году брака, внушала много подозрений. И нелепое совмещение имен Маргариты и Сомерсета, почести, возданные герцогу на банкете в Гилдхолле, многих заставили пожать плечами. Даже глупцу ясно, что Сомерсет в большой милости у королевы, может, даже в большей, чем допускает нравственность. А король что? Всем видно, что этот несчастный слабый государь мало что смыслит. Француженка спелась с герцогом и крутит супругом как вздумается… Было от чего некоторым англичанам горько вздохнуть. Видит Бог, многим в Англии пришлось несладко, когда управлять взялся Эдмунд Бофор, властитель несгибаемой воли и необузданной жестокости; ему кланялись ниже, чем даже королю, взгляда его ледяных глаз боялись, ибо он управлял страной как своей вотчиной, душил любое неповиновение, был деспотом до мозга костей, и лишь королева в его присутствии расцветала… Многие, очень многие в Лондоне никак не могли дождаться, когда же этот всесильный герцог уедет, наконец, в Кале. Королева же, вернувшаяся из Гилдхолла в Вестминстер, ночью сорвала сонетку, сзывая на помощь камеристок и фрейлин. Ей сделалось так дурно, что Маргарита, очень редко болевшая, сочла, что умирает. Мучительная рвота выворачивала ей внутренности; королева была почти без памяти, и пульс у нее едва прощупывался. Ее личный лекарь, прибежавший на переполох, мрачно сообщил встревоженному сэру Клиффорду: — Нет никакого сомнения: в еду ее величества или в питье была подброшена щепотка мышьяка. |