Книга Убей любимых, страница 143 – Л. Э. Харпер

— Я не сожалею о том, что со мной случилось, – говорит Цендрион.

— А я сожалею. У тебя было столько возможностей. Были долгие годы впереди. Я сломала твое будущее. Украла его. – Я не чувствую жжения в глазах и слез, оставляющих дорожки на щеках, но, когда моргаю, вижу водянистую пелену. Это плач по тому, чего никогда не было… и теперь никогда не будет. – И зачем? – рычу я. – Почему?

— Потому что реальность мрачна, – легко отзывается Цендрион. – Иногда она одолевает лучших из нас, даже самых сильных. Душа хрупка, а тело тем более. Реальность вынуждает чем-то жертвовать. Лекарства или еда. Деньги или здоровье. Мечты или покой. Как можно надеяться обрести счастье, когда мир каждый день требует убивать любимых?

— Не знаю. – Я не чувствую рыданий, подступающих к горлу, но слышу глухую скорбь в своем голосе. – Но хотела бы этого не делать.

Зачем я послушалась, когда мир сказал мне убить любимых?

«А что еще мне оставалось?»

Могла ли я вальсировать по жизни, гоняясь за порхающими мечтами, будто за бабочками на лугу? Нелепая мысль. Как бы я платила за съемное жилье, покупала капусту, обреченную гнить, и ходила на терапию, на которую так и не пошла и в которой так явно нуждалась?

Странно, что люди могли создать общество каким угодно, но решили построить свою империю на груде мертвых мечтаний. Украденных у отбросов вроде меня – людей, по несчастливой случайности родившихся для того, чтобы застрять в шестернях отлаженного механизма страдания.

Я покаянно склоняю голову.

— Все это моя вина.

— Неправда.

Убежденность, даже горячность в голосе Цендриона что-то во мне пробуждает – что-то, как мне казалось, давно почившее. Я вскидываю голову и смотрю на него.

— Это вина Залора, – продолжает он. – В этом его главная сила: он лжет своим жертвам. Искажает реальность. Пятнает истину своей тьмой, настраивая людей против самих себя. Помни, что как ты влияла на него, так и он влиял на тебя.

Я киваю, провожая затуманенным взглядом отряд летящих на юг драконов, спасающихся от неизбежного. Мудрость Цендриона сглаживает отколотый кусок моей души, провернувшийся острием внутрь и раздирающий мне сердце.

— Ты однажды сказала мне, что я больше, чем моя тьма, – говорит Цендрион. – Это справедливо для всех.

— Даже для меня? – Ненавижу неуверенную дрожь в своем голосе.

— Особенно для тебя. Пока ты помнишь, кто ты, что ты любишь и за что сражаешься, тьме не победить.

По спине у меня бегут мурашки. В голове разносятся слова, сказанные Валеном в наш первый день вместе: «Бессчетные параллельные вселенные сосуществуют в квантово-магической суперпозиции, все – отличные друг от друга, потому что люди в них принимают разные решения».

По ходу сна я мельком видела возможные пути развития моей жизни. Видела себя издающейся писательницей, успешной, всемирно известной. Выбрав смерть, я уничтожила ту вселенную.

— Надо было бороться.

Ради Эрика и Линдси. Ради своих родителей. Ради агента, и редактора, и издателя, которых я могла встретить завтра, или на другой день, или на следующий за ним, если бы продолжила двигаться.

— Так давай бороться сейчас, – говорит Цендрион. Поводит крыльями, слегка взмахивает ими, выдавая предвкушение.

Я выставляю подрагивающую руку. Он выгибает шею изящной дугой и касается носом моей ладони. Обхватив его морду руками, я прижимаю к груди его голову.