Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 26 – Тая Подлунная

— Забота у вас всегда звучит как служебная записка.

— Так её проще исполнять.

Печать на манжете тихо фыркнула.

Я села, но не сдалась. Просто позволила телу временно прекратить доказывать, что оно юридически пригодно к эксплуатации.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться, была третья пустая строка на карте. Аделина. Дриан. Учитель.

Потом кто-то тронул меня за плечо. Маркеран. За высокими окнами архивного крыла уже серел рассвет.

— Каталоги принесли, — сказал он.

Печать щёлкнула зубцами.

Я открыла глаза и поняла, что полтора часа сна — это не отдых. Это процессуальная отсрочка для организма, который отказался умереть до следующей папки.

На рассвете архив выглядел так, будто эти два часа тоже отказался признавать отдыхом и теперь делал вид, что это его нормальное рабочее состояние.

Длинные ряды шкафов. Серые корешки томов. Узкие окна под потолком. Пыль, которая лежала на полках не беспорядочно, а с таким достоинством, будто её туда внесли в реестр.

Я уважала архивы. Они не кричат, не плачут в серые платочки. Не говорят «я же для семьи». Они просто хранят всё, что люди надеялись забыть.

В этом смысле архив — идеальный родственник. Неприятный, но полезный.

Архив Эйт, как я уже начинала понимать, был не библиотекой. Библиотека хранит знания. Архив рода хранил последствия. Здесь старый лист мог быть сильнее живого свидетеля, а правильно поставленный оттиск — упрямее памяти.

Маркеран уже был там. В серой мантии, без церемониального камзола, с рукавами, закреплёнными у запястий. На длинном столе перед ним лежали три толстых тома, реестровая книга и узкая металлическая линейка.

— Вы не выспались, — произнёс он.

— Это обвинение или диагноз?

— Наблюдение.

— Тогда принимаю без возражений.

Печать на моей манжете тихо щёлкнула зубцами.

— Юристочка думала после допроса.

— Вы всю ночь щёлкали.

— Я сигнализировала.

— Очень загадочно.

— Я древняя.

Печать пользовалась древностью как служебным удостоверением. Щёлкала, ворчала и не считала нужным объяснять, что именно сигнализирует.

Маркеран подвинул ко мне первый том.

— Заверения Дриана за тридцать лет. Полностью мы не прочитаем до слушания.

— Значит, читаем не полностью.

— Критерии?

Я села, взяла лист и написала сверху: что ищем.

Потом три пункта.

1. Носитель.

2. Передача.

3. Оптимизация.

— Любая формулировка, которая делает живого человека техническим условием, — пояснила я. — Особенно если рядом стоит срок, наследование или замена.

Маркеран посмотрел на список.

— Вы добавили «оптимизацию».

— Юристы не любят повторяться, когда хотят выглядеть честными.

— А когда хотят спрятать убийство?

— Тогда особенно.

Он молча открыл первый том. Мы работали час почти без разговоров. Я читала заголовки и итоговые формулы, Маркеран проверял подписи, Печать ёрзала на манжете, как очень маленький начальник отдела контроля качества.

Через двадцать минут она перебралась на край стола. Через тридцать — начала тихо ворчать. Через сорок — легла на раскрытый лист и отказалась с него уходить.

— Это не метод работы, — заметила я.

— Это древний способ отметить важное.

— Лежать?

— Придавливать.

Я наклонилась. Под Печатью был договор пятилетней давности под заверением Дриана. Передача семейной доли при «оптимизации носительской функции». Срок — сорок восемь часов после вступления в силу. Подпись аккуратная, тонкая, без дрожи.