Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 117 – Тая Подлунная

Аристократия, кажется, держалась не на крови. На мимике, отрепетированной до состояния нотариального бланка.

Печать на моей манжете шевельнулась.

— Если кто-нибудь скажет «недопустимый прецедент», я укушу.

— Для протокола, — прошептала я, — сначала предупреждение.

— Это было предупреждение.

Маркеран услышал и не повернулся, но край мантии у его ладони едва дрогнул. У Эйтов, похоже, смех проходил в микродвижениях. Экономная семья.

Старший из советников поднялся.

— Лорд Эйт. Совет собран.

— Вижу.

Сухо, очень по-Маркерановски.

Он положил на стол новый пергамент. Это был не брачный договор, не ордер и не протокол допроса, а акт признания.

Чистый, плотный, с гербом Эйт в верхнем углу и пустым местом внизу, куда должна была лечь Печать. Я смотрела на это пустое место и думала, что в моей жизни стало слишком много пустых строк, которые кто-то предлагает заполнить навсегда.

— Совет рода Эйт, — произнёс Маркеран, — присутствует свидетелем при обращении к родовой Печати.

Один из советников шевельнулся, просто сдвинул пальцы на столе. Печать повернулась к нему.

Пальцы остановились, и правильно. Иногда для поддержания порядка достаточно маленького алого круга с зубами и плохим характером.

Маркеран продолжил:

— Я, лорд-арбитр рода Эйт, прошу Печать рода признать леди Лидскую Старшим толкователем рода Эйт пожизненно.

«Пожизненно» прозвучало так, что рука сама искала замок на запястье.

Но это был не замок. Скорее тяжёлый ключ, который дают вместе с работой и не спрашивают, удобно ли держать. Важно не перепутать, особенно когда дверь ведёт в работу на всю жизнь.

Маркеран повернулся ко мне.

— Леди Лидская.

Теперь должен был быть мой ответ. Ответ должен был быть не длинным, не благодарственным и не тем, где героиня вдруг красиво признаёт, что нашла дом, судьбу и мужчину с раненым плечом в одном комплекте.

С судьбой я пока собиралась спорить. С мужчиной — заключить отдельное соглашение. А с домом — сначала прочитать внутренний регламент.

— Я, Эленора Лидская, — сказала я, — принимаю рассмотрение моей кандидатуры на должность Старшего толкователя рода Эйт. Пожизненность понимаю. Собственностью рода не являюсь. Ответственность за толкование принимаю.

В зале стало тише. Не потому что формула была красивая. Потому что она была неудобная.

Хорошие формулы вообще редко бывают удобными. Удобную формулу обычно пишут, чтобы за словами не осталось видно человека, которого она перемалывает.

Печать на манжете развернулась ко мне.

— Читать будешь?

Я посмотрела на пергамент. На пустое место под оттиск. На Маркерана, который не подсказывал. На совет, который очень хотел быть мебелью, но не вполне справлялся.

— Буду, — сказала я.

— Спорить будешь?

— Обязательно.

— Кусать?

— Только процессуально.

Печать задумалась очень демонстративно, и совет замер.

Если бы кто-нибудь в Москве сказал мне, что однажды мою карьеру будет решать восковая печать, которая оценивает мою готовность кусать в рамках закона, я бы порекомендовала отпуск, психотерапевта и посетить нотариуса.

Порядок рекомендаций зависел бы от бюджета клиента.

Печать вдруг прыгнула не на меня, а на пергамент. С глухим, уверенным звуком, будто маленький красный молоток ударил по столу и закрыл спор. Зубцы вошли в нижнее поле акта. Алый воск расплылся кругом. Золотой ободок вспыхнул тонкой линией. На пергаменте проступил герб: два перекрещенных пера и ключ.