Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 89 – Александр Витальиев

Я посмотрела на него долго. На его лицо, которое я шесть лет видела каждый вечер и не знала. На его руки, которые я шесть лет мыла в тазу перед сном и не чувствовала. На его плечи, которые я шесть лет видела в дверях и за которыми пряталась от совета. Сейчас за этими плечами ничего не было. Только мокрый снег и темный забор.

— Завтра, — сказала я. — С восходом. Дрова сложишь у заднего крыльца. Воду принесешь в два ведра, не больше. Степка покажет, где колодец. Ночью будешь спать в сенях, не на улице. В дом не войдешь без моего слова. Если согласен — приходи. Если нет — не приходи.

— Согласен, — сказал он.

— Тогда иди. У тебя мокрые следы на полу.

Он ушел. Я заперла за ним дверь на крючок, на засов, на верхний ригель, который Марта вчера нашла на чердаке. Три засова. Этого хватит до утра.

Вернулась к столу. Посмотрела на ключ от кухни, на кольцо в жестяной коробке. Взяла ключ, подошла к окну, открыла форточку и бросила его в сугроб под забором. Тихо звякнуло о мерзлую землю. Хорошо. Пусть лежит в снегу. Пусть ржавеет.

Кольцо я оставила в коробке. Кольцо мне еще пригодится.

Снег за окном шел гуще, и я слышала, как он скрипит под ногами Марты, когда она шла от сеней к печке. Я сидела за столом и переписывала реестр больных на чистый лист. Четвертая строка, ребенок Шумов, слева приписала: «подкидыш, метка Шумов, мать скрылась». Справа оставила место для подписи Олексихи. Достала из ящика чернильницу, обмакнула перо и остановилась. Рука чуть дрогнула, и капля упала на бумагу, растеклась мелким серым пятном. Я промокнула ее тряпкой, вывела поверх ровно: «Моховая, лечебница Олексихи, день четвертый». Почерк у меня всегда был мелкий и ровный, такой, каким пишут рецепты, а не жалобы. Жалобы я писать не собиралась.

За стеной скрипнула лавка. Потом раздался голос Дарины Сокол, тихий, насмешливый:

— Ты бы хоть поела, Рейн. Ребенок поест, ты поешь. А то упадешь лицом в реестр, и совету будет о чем рапортовать.

— Сейчас, — сказала я, не оборачиваясь.

— Сейчас у тебя уже третьи сутки. Я знаю твое «сейчас».

Дарина вошла в горницу с миской горячей каши, от которой пахло пшеном и топленым маслом. Поставила передо мной, рядом с чернильницей. Я посмотрела на кашу, потом на реестр. Взяла ложку. Пшено было крутое, чуть недосоленное, и в нем попадались темные зерна мака, которые я не любила, но которые Дарина всегда сыпала, потому что считала их полезными для крови. Я ела и смотрела на чистый лист. Подпись Олексихи могла решить дело. Без нее совет имел формальное право закрыть лечебницу до суда за сокрытие чужого ребенка. С ней Олексиха, как владелица дома, брала ответственность на себя. Тогда Брону пришлось бы судиться уже с ней, а Олексиха, старая вдовья волчица, которая сорок лет прожила одна, совету не подчинялась и никогда не подчинялась.

— Она придет? — спросила я.

— Сказала к вечеру, — ответила Дарина. — Если дойдет. У нее ноги к непогоде ломит. Я послала Степка с санками.

Я кивнула и вернулась к реестру. На четвертой строке под именем ребенка поставила прочерк и приписала: «ответственность владелицы дома». Пусть будет видно, что я ничего не прячу. Пусть будет видно, что у меня есть свидетели. Пусть совету придется сначала спросить у Олексихи, а потом уже у меня.