Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 75 – Александр Витальиев

Роман подошел к крыльцу и остановился у нижней ступени, как вчера стоял Глеб. Я не вышла. Я стояла за дверью, положив ладонь на ручку, и ждала, что он постучит. Он постучал кулаком, не костяшками, два тяжелых удара, от которых задрожала щеколда.

Выйди, сказал он. Я знаю, что у тебя мой сын.

У меня никого нет, сказала я через дверь. Я травница, ко мне приходят больные. Кто тебя послал?

Совет, ответил он. Совет велел вернуть ребенка в род. Выходи, женщина, не доводи до худого.

Я отодвинула щеколду и вышла на крыльцо, не снимая фартука. Стояла на верхней ступени, чтобы смотреть сверху, и руки держала на виду. У меня больной ребенок, сказала я. Я не знаю, твой ли он. Войди и посмотри, если хочешь. Только собаку оставь за забором, она пугает младенца.

Он посмотрел на меня, потом на собаку, и я видела, как в нем борются злость и любопытство, и любопытство победило, потому что он привязал поводок к столбу и вошел один. Я отступила в сени и показала на люльку, укрытую лоскутным одеялом. Мальчик спал, ухватив крохотный кулак за край, и я увидела, как у Романа дрогнуло лицо, будто кто-то провел по нему мокрой тряпкой. Он наклонился и осторожно отогнул одеяло, ища родовой знак Шумов на левом боку, и нашел его, маленькую родинку в форме полумесяца.

Это мой, сказал он. Это мой сын.

Я загородила люльку собой. Тогда объясни, почему совет знает о ребенке раньше матери, сказала я. И где сейчас Катя.

Он выпрямился, и злость снова вернулась в его глаза. Это не твое дело, сказал он. Катя моя жена, ребенок мой. Я забираю его домой.

Домой, повторила я. В дом, где у нее сломанная лопатка и шрам на затылке от твоего ухвата. Я зашивала ей плечо, Роман. Я видела, как ты ее держишь.

Он шагнул ко мне, и я не отступила, и он остановился, потому что я не отступила. Тогда ты выбираешь, сказал он тише. Либо ты отдаешь ребенка, либо я иду к Брону и говорю, что у тебя в доме незаконный приемыш стаи Ардена. Совет решит, что ты прячешь чужую кровь.

У меня нет чужой крови, сказала я. У меня молодая мать, которая сбежала от мужа, и грудной младенец, которого она родила в моей боковушке. Это не преступление, Роман. Это беда.

Он молчал, и я видела, как он смотрит то на люльку, то на меня, и в нем ломается что-то, что я не могла починить ни одним отваром. Тогда верни мне хотя бы Катю, сказал он наконец. Верни жену, и я забуду дорогу сюда.

Я покачала головой. Кати у меня нет, сказала я. Она ушла третьего дня на рассвете и оставила ребенка. Я не знаю, где она.

Когда шаги Романа затихли за забором, я еще долго сидела на лавке с младенцем у груди и слушала, как ровно стучит его сердце. Потом встала, переложила ребенка в люльку и накрыла лоскутным одеялом, подоткнув края под бока. Он сразу затих, только слюнявый кулак остался торчать наружу, и я невольно улыбнулась, потому что этот жест был точь-в-точь как у Кати, когда она засыпала на моей кушетке после зашивания плеча. Я погладила его по макушке и сказала ему в волосы: потерпи, маленький. Я что-нибудь придумаю.

В сенях пахло лавандой и дымом, и под вязью впервые за шесть лет я услышала не его шаги, а свой пульс, и он был ровный и сильный, и вторая линия под кожей проступила яснее, и я впервые подумала, что это и есть моя волчица, не чужая, не его, а моя, которая проснулась, потому что я перестала быть удобной. Я наклонилась к младенцу и тихо сказала ему в макушку: мы справимся. И это прозвучало почти как клятва.