Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 47 – Александр Витальиев

Я посмотрела на печать долго, потом на Веру.

— Нет.

Она моргнула.

— Что?

— Нет. Я не передам ключи. Не передам печать. Проверку приму сама, в своем доме, по своему реестру. — Я положила лист обратно на стол, поверх своего реестра. — Если совет хочет комиссию, пусть шлет бумагу по уставу вольницы. С подписью хранительницы Марьяны. С указанием имен проверяющих. С правом обжалования в граничном суде. Без этого вы гости, а не власть.

Вера побледнела. Не от страха — от ярости, которую она не умела прятать.

— Вы не понимаете, с кем говорите.

— Понимаю, — ответила я. — С советницей без полномочий, в чужой траворезной, с двумя советниками, которые уже жалеют, что пришли. Передайте Брону: его печать здесь не действует. А теперь — до свидания. У меня больной.

Я кивнула на дверь. Никита, к его чести, не улыбнулся. Только чуть приподнял бровь, записывая что-то в свою папку. Вера развернулась и вышла, не попрощавшись. Советники потянулись за ней, и второй, тот что держался, споткнулся о порожек.

Когда дверь закрылась, я села на табурет и несколько секунд просто дышала. Потом открыла сундук и достала конверт с печатью травницы — тот самый, который Глеб забрал вчера для Марьяны. Пустой. Я ждала его возвращения к полудню.

За стеной слышно было, как по двору идет Марта. Ее шаги я узнаю из тысячи: тяжелые, неровные, с пришарком на левую ногу. Она постучала условным стуком — два коротких, один длинный.

— Вошла, — сказала я.

Марта вошла с корзиной, накрытой чистым полотном. Под полотном — свежий хлеб и горшок с медом.

— От Олексихи, — сказала она, ставя корзину на стол. — И вот.

Она протянула мне сложенный лист. Почерк Глеба — крупный, с наклоном, каким он писал только поздно ночью, когда думал, что никто не видит.

«Буду к вечеру. Не отдавай ключи. Держись.»

Я сложила лист и спрятала в карман фартука. Под вязью на запястье впервые за шесть лет что-то дрогнуло — не боль, не тепло, а короткая сухая пульсация, как будто там, под кожей, проснулось что-то маленькое и злое.

Волчица. Или ее обещание.

Я закатала рукав и посмотрела на вязь. Бронзовая линия на запястье, ровная, как шрам. Сегодня она показалась мне тоньше, чем вчера. Или мне хотелось так думать.

— Марта, — сказала я, не отрывая взгляда от запястья. — Накрой стол для двоих. И поставь чайник.

Она не спросила зачем. Она знала, что к вечеру придет человек, которому я не отдам ни ключи, ни печать, ни себя. Но горячий чай ему все равно поставлю, потому что так делают в этом доме — даже когда дом уже не мой.

Корзину с хлебом я отодвинула на край стола. Пальцы пахли медом и чужим теплом, и я вытерла их о фартук.

— Марта, — сказала я. — Подписи пяти деревень. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум. Кого еще можно сегодня?

— Олексиха. — Она назвала не задумавшись. — Она уже отнесла тебя к своим, потому что ты Степке ногу перевязала, когда Дарина не взялась.

— Четвертая. Пятая?

— Зина из Моховой. Бабка, у которой грыжа. Ты ей припарку ставила на прошлой неделе, она тебя отказалась благодарить, но соседям уже сказала, что лучше тебя в округе нет лекаря.

Я кивнула. Марта знала деревню лучше меня, потому что шесть лет ходила на рынок и слышала то, что я пропускала, работая руками.

— Собирай подписи. Свиток, чернила, печать мою возьмешь из нижнего ящика. Если спросят, зачем — скажешь, что я подтверждаю лицензию по уставу вольницы. Пусть подписывают при свидетелях, не тайком. Хочу, чтобы совет потом не говорил, что я подписи выпрашивала.