Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 37 – Александр Витальиев

— Глеб, — сказала я, не глядя. — Я отдам письмо Никите на рассвете. Ты передашь Марьяне лично, через свою стражу, чтобы совет не успел перехватить.

— Почему через меня?

— Потому что совет не тронет гонца альфы. Тронут моего — не доедет.

Он постоял еще секунду, глядя на конверт в моих руках. Потом протянул руку, и я, против воли, отдала письмо. Наши пальцы снова не столкнулись — я успела убрать руку, но конверт на секунду остался у него, и я почувствовала, как бумага хранит тепло моей ладони.

— Утром, — сказал он.

— Утром, — повторила я. — И без стражников у моих дверей. Я сама выйду к Никите.

Он кивнул и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Лада.

— Что?

— Рубашка. Я верну.

Новая свеча занялась с третьего огнива. Я переставила сундук ближе к окну, чтобы видеть, как падает снег, и начала его собирать.

Первым пошел нож. Я завернула его в холстину, потом в сухую пеньку, потом в кусок кожи, чтобы лезвие не звенело о стенки. Второй нож лег рядом, поменьше, тот, которым я резала кору для Дарины. Потом — шило, моток суровой нити, воск в жестянке, мел, уголь, чистые листы, пять штук, уже с моей подписью на левом поле. Я заранее подписывала пустые листы, чтобы не возиться при свечке.

Руки работали сами, а голова считала. Сундук не должен быть тяжелым, я понесу его сама. Дорога до ворот занимает полчаса, если идти через ельник. Если идти через ольховник, час, но там сугробы, и можно сорвать ногу, и тогда я приду к воротам не сама. Значит, через ельник, и плевать, что там меня могут увидеть с балкона северного крыла.

Я отложила сундук и пересчитала деньги. Медные гроши на пропитание в первый месяц. Пять серебряных монет на постой и инструмент. Один золотой, старый, материн, — его я спрячу в пояс, под рубашку. Если меня остановят у ворот и потребуют выкуп за проход, я заплачу. Не потому, что совету это положено, а потому что золото быстрее бумаги.

Марта приоткрыла дверь.

— Ты ложись, — сказала она. — Я сама соберу. Сундук, подушку, тулуп, я знаю.

— Ложись сама, — ответила я. — И с собой ничего не бери, кроме своей сумы. Я тебе потом пришлю.

Она села на лавку у порога, подобрала ноги, чтобы не качать ими, и стала смотреть, как я собираюсь. Я не стала ее жалеть. Жалость к Марте была бы сейчас подлостью: ей нужно было твердое лицо, а не мои слезы.

— Утром, — сказала я, не отрываясь от сундука, — ты отнесешь Степке его сбор в подклеть, через кухонную дверь. Потом пойдешь в свою комнату и ляжешь. Если спросят, скажешь, что я ушла сама, и ты не знаешь куда. Если спросят, при чем тут сапоги, скажешь, что сапог не было, был только сбор.

— А если спросят, почему я не остановила?

— Скажешь, что я не спрашивала совета. Это будет правдой.

Марта кивнула. Я заметила, что она не спорит, и это было хуже всего. Значит, она уже решила за меня. Значит, она пойдет со мной, даже если я ей запрещу. Значит, мне придется с утра оставить ей записку, в которой будет сказано: останься, или я не подпишу твою долю в реестре, и совет получит повод выгнать тебя как воровку.

Я написала эту записку, пока свеча была еще высокой. Оставила ее на столе у Мартиной кружки, придавив огарком. Пусть прочтет утром, когда меня уже не будет.

За окном скрипнул снег. Я замерла.

Шаги были тяжелые, мужские, и шли они не по тропинке, а прямо через сугроб, к самой двери. Я привыкла различать поступь: управляющий ходил мелко и часто, стражники — ровно, Глеб — широко, с задержкой на левой ноге, будто припадал на ту, что была ранена зимой. Эти шаги были ничьи. Незнакомые. Я встала, придержав рукой сундук, чтобы он не стукнул о стену.