Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 28 – Александр Витальиев

— А ты?

— Я пойду к северным воротам. До полудня у меня есть четыре часа. За четыре часа я должна найти двух свидетелей, которые подпишут мне подтверждение лицензии, и одного человека, который внесет в вольный реестр показания о подделке метки. Если я не успею, совет сделает меня служанкой, и тогда Степко — следующий.

Марта поставила кувшин на стол, посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Лada, ты же понимаешь, что совет не даст тебе слова. Они вызовут тебя только чтобы объявить решение.

— Тогда я не пойду на совет. Я пойду к вольному реестру. Устав вольницы дает мне право подать заявление лично, без разрешения совета. Мне нужны только две подписи: одна — Глеба Ардена, его личная, не совета. Вторая — любого старейшины, который устал молчать.

— Глеба нет.

— Его перо есть. Я вчера подписывала документ его рукой. Перо осталось в траворезной, в верхнем ящике стола, под листом с реестром долга. Если я возьму его перо и подпишу заявление его именем с пометкой «по доверенности жены» — это подлог, и совет использует его против меня. Если я возьму его перо и поставлю свою подпись как свободная травница — это мое право по уставу вольницы, потому что я шесть лет вела его хозяйственные книги.

Я открыла верхний ящик. Перо лежало там, где я его оставила, — костяное, с серебряным наконечником, чуть стертое с правой стороны. Глеб левша, он пишет с нажимом. Я подняла перо, повертела в пальцах. Под вязью на запястье впервые за шесть лет стало ровно и жарко, как под собственной шерстью.

— Неси молоко Степку, — сказала я Марте. — И ступай. Чем раньше ты уйдешь, тем меньше тебя увидят у моей двери. Если спросят — приходила за хозяйственным маслом, я тебя не задерживала.

Марта кивнула, подошла ко мне, быстро поцеловала в висок и вышла. Я слышала, как она шла по крыльцу — легко, быстро, по-девичьи, чтобы не оставлять тяжелых следов. Потом хлопнула калитка, и стало тихо. Только Степко сопел за занавеской да за стеной все еще кто-то ходил, тяжело и зло, и не уходил.

Я села за стол, разложила перед собой лист из реестровой книги, макнула перо в чернила и начала писать. Заявление от свободной травницы Лады Рейн о подтверждении лицензии и праве на вольную практику на граничной земле. Три подписи у меня уже есть — Дарина Сокол, Катя Шум, Марта как свидетель хозяйственных книг. Нужно еще две. Одна — Глеба Ардена, личная. Вторая — любого старейшины, который устал молчать.

Под вязью пульсировало ровное, жаркое, мое. Я подписала заявление своим именем, поставила дату и аккуратно положила перо на подставку. До полудня четыре часа. Утром я пойду к северным воротам, но не на совет. К вольному реестру. Если совет захочет меня остановить — пусть попробует. У них печать совета. У меня — подпись свободной травницы и три монеты, отложенные на ледник. Этого пока мало. Но это уже мое.

За стеной шаги стали четче, громче. Кто-то больше не прятался, шел открыто по крыльцу, как хозяин. Я убрала перо в ящик, придавила заявление реестровой книгой, поднялась. Не успела дойти до двери, как в нее постучали. Не кулаком, не сапогом, а костяшками пальцев, дважды, ровно. Так стучат в дом, где живут свои.

— Открыто, — сказала я.

Глеб вошел, не дожидаясь, пока я отодвину засов. Плащ на нем был мокрый потемну, сбился на левом плече, на воротнике засохла хвоинка. От него несло холодом, лошадиной шерстью и северным дымом, чужим, дальним. Не те духи, что Виверина, не те, что я убирала утром с его рубашки. Другие. Горькие, как кора.