Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 15 – Александр Витальиев

Перо скрипнуло, я стряхнула лишнюю каплю и перечитала написанное. Имя, место, род занятия, число вылеченных, список деревень, подписи свидетелей. Все по форме, которую я сама когда-то показывала в вольнице, когда получала первую лицензию. Тогда мне было двадцать, и я думала, что муж даст мне крышу над головой, а стая даст работу. Крыша дала течь, работа осталась, мужа я вчера перестала называть мужем вслух.

Я запечатала лист сургучом и прижала к нему свой перстень-печатку с волчицей. Оттиск получился ровный, с ободком. Под ним я положила копию реестра долга в три тысячи двести серебром, которую только что предъявила Брону. Эту копию я отправлю завтра в вольницу вместе с заявкой. Пусть считают там.

Скрипнула дверь черного хода, и в щель просунулась голова Марты. Она была в темном платке, глаза блестели.

— Тимошу увела к Дарине, — шепнула она. — Сверток с сушеными корнями забрала, как ты велела. Мальчишка не плакал.

— Хорошо, — сказала я. — Вернись через час, я дам тебе письмо для вольницы.

Марта кивнула и исчезла так же тихо, как появилась. Я слышала, как за стеной кто-то из стражи переговаривался глухими голосами. Значит, Вера расставила людей у моих дверей. Пусть. Войти они не посмеют, а утром я уйду через калитку, как ушла вчера, с сундуком и своим ключом в кармане.

Я снова закатала рукав, посмотрела на вязь. Тепло под кожей стало чуть суше, чуть горячее, будто зверь внутри повернулся во сне. Я вспомнила, как вчера ночью, когда Глеб впервые назвал мое имя в траворезной, эта теплота на миг превратилась в острый укол под лопаткой, и я подумала тогда, что у меня сердце. Нет, не сердце. Это просыпалась волчица, которую я носила под печатью шесть лет. Она была голодна, и вязь не могла ее кормить, только удерживать.

Я натянула рукав, застегнула манжет на запястье. Не время. Сначала лицензия, потом дорога, потом разговор с Глебом, когда он вернется к вечеру и узнает, что совет сделал за его спиной. Я знала, что он не велел Брону приходить ко мне. Он никогда не велел, он всегда говорил «разберемся после». А после совет уже подсовывал мне указ, а Вера уже переписывала мои рецепты в свою тетрадь.

Я положила перед собой чистый лист, написала сверху «Реестр больных», открыла страницу. Степко, ожог правой руки, повязка с мазью из зверобоя, жар спал. Дарина Сокол, приступ поясницы, растирка, сухое тепло. Катя Шум, старое повреждение плечевого сустава, требуется длительное лечение, муж отказался везти к городскому лекарю. Под каждым именем я ставила дату и короткое примечание. Это был мой рабочий журнал, и я буду вести его до последнего дня в этом доме.

Ветер за окном усилился, и ставни задребезжали. Я подошла, прижала их ладонью, почувствовала, как холодный воздух тянет сквозь щель. За ставнями было темно, и я подумала о том, что Глеб сейчас едет по зимнику и не знает, что в его доме Вера переписывает книги, а Брон торгуется со мной за печать. Он вернется, увидит закрытую дверь, спросит у стражи. Стража скажет, что травница Рейн никого не впускала. Тогда он поднимется на крыльцо, постучит. И я открою, потому что это мой дом, пока не подписан развод.

Но это завтра. А сегодня я должна была сосчитать, подписать, запечатать. Я вернулась к столу, зажгла новую свечу от огарка и продолжила вести реестр. Рука не дрожала. Под вязью ровно и тупо ныло, как ушиб, который не заживет, пока я сама его не вскрою.