Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 101 – Александр Витальиев

Дверь открыл Глеб. Он стоял в моих домашних штанах и в рубахе с закатанными рукавами, и от него пахло кашей, которую он варил по моему рецепту. Пол в сенях был вымыт. Дрова у печки сложены ровно. Вода в ведрах стояла на лавке, как я просила, не больше двух.

Он молча отступил, впуская меня в тепло. Я стянула тулуп, повесила на крюк и первым делом прошла к столу, где под лампадой лежала папка.

Листы были на месте. Катина запись с печатью Ардена, четыре подписи под лицензией, долговая книга. Я пересчитала. Все на месте. Он ничего не трогал.

Глеб, сказала я, не оборачиваясь. Спасибо.

Он стоял за моей спиной и молчал. Я слышала, как он дышит, и это было странно. Шесть лет я просыпалась под это дыхание, а сейчас оно звучало в чужом для меня доме и все равно звучало так, словно имело на это право.

Ступай в сени, сказала я. Завтра разбужу.

Он кивнул и ушел. Дверь за ним закрылась, и я услышала, как он ложится на лавку, и как под ним скрипнуло дерево. Я впервые подумала, что лавочная скрипка в моих сенях это слишком громкий звук для чужого мужчины, и одновременно слишком тихий для бывшего мужа.

Я задула лампадку, не раздеваясь, легла на свою кровать, накрылась тулупом и закрыла глаза. Где-то под ребрами, там, где шесть лет назад легла брачная вязь, впервые за день стало тепло. Не ровное тупое тепло печки, а тонкое, как игла, тепло чужого дыхания за дверью. Я знала, что это значит. Вязь слышала, что мы в одном доме, и отвечала ему в ответ.

Я положила ладонь на запястье. Вязь под кожей была целой, но впервые теплой не от меня, а от него. Я убрала руку и повернулась к стене. Завтра мне нужно будет решить, что с этим делать. Завтра приедет Брон. Завтра я буду стоять у ворот со своей папкой, пятью подписями и одной печатью волка, которую мне одолжили на одну ночь.

Завтра я выйду к нему сама.

Сон не шел, и я перестала притворяться, что он идет. В сенях скрипнула лавка, и я поняла, что Глеб тоже не спит. Я села на кровати, нашарила рукой папку под подушкой и пересчитала листы в темноте на ощупь. Четыре подписи, долговая, Катина запись. Все здесь.

Тишина в доме была слишком честной. В ней не спрятать, что за стенкой лежит мужчина, который шесть лет спал рядом и теперь впервые не смеет войти. Я натянула чуни, накинула платок и вышла в горницу. За печкой было тепло, и я налила себе остатки каши в глиняную миску.

Дверь в сени была прикрыта неплотно, и через щель тянуло холодом. Я не стала ее закрывать. Пусть дует.

Когда каша кончилась, я вымыла миску, поставила сушиться и пошла обратно. У своей двери остановилась и прислушалась. В сенях он повернулся на бок, и я услышала, как звякнула пряжка его полушубка. Он не снял его. Лежал одетый, как на посту.

Я легла, закрыла глаза и впервые подумала, что не знаю, о чем он сейчас думает. Шесть лет я знала заранее, что он скажет утром, потому что он говорил одно и то же. Сейчас он молчал, и в этом молчании было больше уважения, чем во всех его приказах.

Под ребрами снова потяжелело. Тонкое, как игла, тепло перешло в тупую боль, и я сжала зубы. Вязь не спрашивала разрешения. Она просто чувствовала, что мы в одном доме, и пила мою кровь потихоньку, как пьет воду чужой колодец.

Я встала, подошла к ларю, достала жестянку и вытряхнула кольцо на ладонь. Оно было холодным и пахло медью. Я поднесла его к запястью, где под кожей лежала вязь, и впервые за шесть лет захотела надеть его обратно. Не потому что любила, а потому что устала.