Книга Нечисть на полставки, страница 91 – Марина Андреева

Пламя костра вспыхнуло ярче — так, что мы зажмурились. Вытянулось, превратилось в фигуру. Высокую, тонкую, с венком из огненных цветов на голове. Купала вышел из огня — не из зеркала, как в прошлый раз, а прямо из пламени, будто оно было его домом, его одеждой, его телом. На нём были не шорты и футболка, а длинная белая рубаха, расшитая золотыми нитями, и льняные штаны, перехваченные кожаным поясом с медными бляхами. Босой, как всегда. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые горели, но не сгорали, переливались алым и золотым, как угли в костре.

Он обвёл поляну взглядом — белые глаза с вертикальными зрачками остановились на каждом из нас. Лена попятилась, упёрлась спиной в сосну, её серьги-ананасы жалобно звякнули. Катя побледнела, но не отступила, только сжала аптечку так, что её пальцы побелели. Марфа скрестила руки на груди, и я заметила, как под её косынкой блеснула серебряная серьга — оберег. Домовой спрятался за водяного, а водяной замер, выпучив глаза, и его чешуя зашевелилась, будто он пытался слиться с землёй.

— Ну что, смертные? — сказал Купала, голосом громким, раскатистым, как гром в горах, как камнепад. — Собрались? Свидетелей привели? Домового, водяного... Марфу, кикимору. А где леший? Ноги болят?

— Не твоё дело, — буркнула Марфа. — Леший на пенсии, имеет право. И вообще, он сегодня носки вяжет.

— Имеет, — усмехнулся Купала. — Но мне без него скучнее.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было злобы — только холодное любопытство, как у кота, который играет с мышью перед тем, как её съесть.

— Ты, Алиса. Выбрала?

Я сделала шаг вперёд. Яр хотел остаться рядом, сжал мои пальцы, но я мягко высвободила руку. Внутри всё дрожало, но заставила себя выпрямить спину, поднять голову, смотреть прямо в эти белые, пугающие глаза.

— Выбрала, — сказала громко, чтобы все слышали. Голос не дрожал. Я сама удивилась — он был твёрдым, как сталь, как приговор.

— И что же? — Купала склонил голову набок, как любопытная птица, и венок на его голове вспыхнул ярче, осыпав его плечи золотыми искрами.

— Я люблю его.

Купала поднял бровь. На его губах заиграла лёгкая усмешка — не злая, не добрая, а какая-то всезнающая, как у учителя, который знает, что ученик ошибётся.

— Это не ответ. Ты должна сказать — вслух, при всех. Без намёков, без недомолвок, без красивых метафор. Просто — три слова. «Я тебя люблю». Или «Я люблю тебя». Как хочешь. Но чётко. Чтобы боги слышали. Чтобы земля слышала. Чтобы мёртвые в Нави слышали.

Я повернулась к Яру. Он стоял в двух шагах, бледный, с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. Луна освещала его лицо, делая его почти прозрачным, будто он был сделан из стекла, которое вот-вот разобьётся. Взяла его за руку, посмотрела в глаза — в эти янтарные, тёплые, родные глаза, которые сейчас стали карими, почти чёрными от напряжения.

— Я люблю тебя, — сказала. Громко, чётко, чтобы каждое слово отпечаталось в воздухе, в земле, в звёздах. — Яромир. Не как Змея, не как должника, не как демона. А как мужчину. Как того, кто варил мне кофе по утрам. Кто учился готовить пиццу с ананасами и поджигал сковородки. Кто прикрывал меня от Антона и от Оли. Кто танцевал со мной на лугу, когда трава светилась. Кто водил меня в Навь и держал за руку на Калиновом мосту, когда я плакала. Кто показал мне мою маму и мою девочку. Я люблю тебя. Безумно. Навсегда. Наперекор всему — тебе, Купала, слышишь? Наперекор тебе! Наперекор твоим правилам! Наперекор твоим проклятиям! Я люблю его, и ты ничего с этим не сделаешь!