Книга Нечисть на полставки, страница 90 – Марина Андреева

— Ну что, смертные? — сказал он, оглядывая поляну. — Выбрали?

— Выбрали, — ответила я.

— И что же?

— Любовь, — сказала, глядя ему в глаза. — Я люблю его. И он любит меня. И ты не властен над этим.

Купала усмехнулся.

— Посмотрим.

Глава 17. Ночь седьмая. Признание

Луна висела над поляной огромная, жёлтая, идеально круглая — такая же, как в первую ночь. Тогда я была одна, напуганная, с перцовым баллончиком в кармане. Сейчас рядом стоял Яр, сжимал мою руку, а по краям поляны замерли наши — Лена, Катя, Марфа. И ещё кое-кто.

Марфа привела подмогу. Из леса, шурша сухой травой и ветками, вышел домовой — маленький, сморщенный, в пыльном кафтане, подпоясанном верёвкой, с бородой до пояса. Он шаркал лаптями, кряхтел, то и дело оглядывался на звёзды, будто боялся, что кто-то на него упадёт. За ним, переваливаясь с боку на бок, двигался водяной — огромный, лысый, с тиной в бороде и рыбьей чешуёй на щеках, с глазами навыкате, как у сома. От него веяло холодом, запахом реки и мокрой земли. Леший не пришёл — «у него ноги болят», сказала Марфа, но я видела, что она расстроена.

— Это ещё кто? — спросила Лена, косясь на водяного и невольно отступая на шаг.

— Соседи, — ответила Марфа, поправляя косынку. — Помогут, если что. Домовой — защиту держать, водяной — границу с Навью закрыть, чтобы Купала не сбежал раньше времени.

— А они... не опасны?

— Для нас — нет. Для Купалы — да, — Марфа кивнула. — Не бойся. Они на нашей стороне. Домовой, кстати, в вашем доме живёт, в щели под ванной. Ты его видела, когда он тапки переставлял.

Лена переглянулась с Катей. Катя пожала плечами и молча проверила аптечку — пересчитала бинты, ампулы, жгут, ампулы с нашатырём.

— У меня только йод и нашатырь, — сказала она. — От бога это не поможет, но хоть что-то.

— Держи при себе, — ответила Марфа.

Яр стоял рядом, не отпуская моей руки. Его пальцы были горячими, как всегда, но я чувствовала — он дрожит. Дрожь пробегала от плеч к локтям, от локтей к пальцам, передавалась мне, и мои руки начинали трястись в ответ.

— Боишься? — спросила шёпотом.

— Не за себя, — ответил он, глядя на костёр. В его глазах отражалось пламя — жёлтое, оранжевое, алое, как в тот раз на лугу, когда мы танцевали.

— За меня?

— За нас.

Я сжала его ладонь. Ожог на запястье светился золотом — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Провела по нему большим пальцем, и он будто отозвался теплом — слабым, но живым, как дыхание спящего ребёнка. Внутри, где-то глубоко, пульсировало — не боль, не страх, а что-то первобытное, древнее, что не поддавалось контролю.

В четверть двенадцатого ночи костёр в центре поляны, зажжённый Марфой из сухих веток, полыни, зверобоя и ещё каких-то трав, которые она достала из мешка, взметнулся высоко, почти до макушек сосен. Запахло дымом, мятой и чем-то сладким — мёдом, и ещё можжевельником, и чуть слышно — полынью, горькой и терпкой. Дым не рассеивался, а тянулся вверх ровным столбом, будто кто-то держал его за ниточку, будто сама земля дышала в ожидании.

— Он идёт, — сказал домовой, поднимая голову. Нос у него был красный, глазки маленькие, но зоркие, как у мыши. Он принюхался, и его борода взметнулась, будто от ветра.

— Чувствую, — добавил водяной, шумно вздыхая. От него пахло ряской, тиной и чем-то кислым, как квашеная капуста. Он переступал с ноги на ногу, и под его босыми ступнями чавкала земля, превращаясь в жижу.