Книга Нечисть на полставки, страница 67 – Марина Андреева

Ожог на запястье пульсирует алым — больно, горячо, будто кто-то прижигает кожу раскалённым железом. Золотой свет, который был вчера, погас. Осталась только боль и пустота. И тишина за стеной.

— Прости, — шепчу ожогу. — Прости, Яр. Не могу. Слишком трусливая.

Ожог не отвечает. Только пульсирует в такт моему сердцу.

Восемь утра субботы. Не спала почти всю ночь. Часа в два перестала плакать, просто лежала, смотрела в потолок. На проектор звёздного неба — Лена подарила, чтобы помнила, что вселенная больше моих проблем. Сейчас эти звёзды казались насмешкой. Какая вселенная? Какие проблемы? У меня есть только он и один день. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов — даже сны отвернулись, будто испугались. Проснулась в шесть, долго лежала, слушая, как за стенкой тихо. Яр не храпел, не ворочался — может, тоже не спал, но не подавал признаков жизни.

Встаю. Ноги ватные, голова чугунная, глаза опухшие, как после похорон. Иду в ванную. Смотрю в зеркало — на меня смотрит чужая женщина. Красные глаза, распухший нос, бледная кожа, засосы на шее. Вчерашние. Они уже начали желтеть по краям. Как память о том, что было. Как намёк на то, что скоро всё станет прошлым. Провожу пальцами по этим следам — они почти не болят, только чешутся. Заживают.

Надеваю водолазку — чёрную, с высоким воротом, чтобы не видеть эти следы. Чтобы не вспоминать. Чтобы не плакать снова.

Иду на кухню. Яр сидит на диване в гостиной, спиной ко мне. Не оборачивается. На нём чистая рубашка — белая, льняная, он нашёл её в шкафу, там ещё была стопка старых вещей, которые не носила. Волосы мокрые — он только что из душа. Запах дыма и мяты слабый, почти не чувствуется. Будто он специально смыл его. Будто хочет исчезнуть постепенно.

Молча наливаю кофе. Молча пью. Молча смотрю в окно. За окном — серое утро, собирается дождь. Капли уже стучат по стеклу, стекают вниз. Как слёзы. Как мои слёзы. Кощей приходит, трётся об ноги, но не глажу его — просто смотрю в одну точку.

Яр не выходит. Я не зову.

Телефон вибрирует. Лена. Открываю сообщение — она прислала мем. Горящий феникс, подпись: «Твоя личная жизнь».

Горько улыбаюсь. Пальцы дрожат, когда набираю ответ.

«Иди в жопу».

Лена отвечает через секунду: «Значит, правда всё плохо. Рассказывай».

«Не сейчас».

«Когда?»

«Не знаю. Завтра. После завтра. Никогда».

«Алиса, ты меня пугаешь. Ты в порядке?»

«Нет. Но будет. Или не будет. Не знаю».

«Я приеду».

«Не надо. Я сама».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься».

«В этот раз справлюсь. Или нет».

Убираю телефон. Яр по-прежнему молчит. Я — тоже. Кощей садится на пороге между кухней и гостиной, смотрит то на меня, то на него. Будто выбирает, к кому пойти. В конце концов ложится посередине, на границе.

В десять утра звонок в дверь. Стучат — условный стук Марфы. Три коротких, два длинных. Узнаю его даже сквозь сон. Иду открывать.

Марфа Васильевна стоит на пороге. В ситцевом халате в ромашку, косынке, войлочных тапках. В руках — пузырёк с мутной жидкостью, похожей на мёд, но с горьким запахом. На поясе — связка ключей, гремит при каждом движении. За её спиной — тишина на лестничной клетке, только соседская кошка спит на подоконнике.

— Заходи, — говорю.

— Не буду. Я на минуту. Держи, — протягивает пузырёк. — Настойка из трав. Для храбрости. По рецепту моей бабки, а ей триста лет было, когда она её составляла. Бабка была ведьма знатная, её даже Купала боялся.