Книга Нечисть на полставки, страница 129 – Марина Андреева

— Люблю тебя, — сказала, глядя в его глаза, карие, с золотыми крапинками.

Он ничего не ответил — только поцеловал, и почувствовала, как его ресницы щекочут щёки, как его губы пахнут мятой, как его руки держат так, будто я — единственное, что у него есть.

Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Теряла счёт времени, слышала только его дыхание, его шёпот, его стоны. И свои — громкие, не стесняясь.

— Люблю тебя, — шепнул он в темноте.

— Я тебя — больше, — ответила.

— Не спорь.

— Это не спор. Это факт.

— Тогда я согласен, — он улыбнулся.

В два часа ночи лежали в кровати, обнявшись. За окном снова падал снег, камин догорал, бросая последние оранжевые отсветы. Смотрела на потолок, на тени, которые плясали на стенах. Вспоминала, как Марфа вязала носки для будущей двойни, и улыбалась. Вспоминала, как Кощей впервые сел на колени к Яру, и как тогда подумала: «Он принят в семью». Вспоминала, как Лена сказала в караоке: «Вы похожи на пару из рекламы духов».

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Спасибо, что не ушёл.

— Спасибо, что позвала.

— Дурацкий спор с подругами.

— Дурацкая ночь на Лысой горе.

— Дурацкий перцовый баллончик.

— Дурацкая любовь, — он поцеловал в лоб. — Наша.

— Наша, — закрыла глаза.

Ожог на запястье светился белым — ровно, спокойно, как обещание. Как звезда, которая никогда не гаснет. Как этот снег за окном, который укроет землю до весны.

— Алиса, — он погладил по спине.

— Мм?

— Ты правда не храпишь.

— Знаю.

— Просто хотел сказать.

— Сказал. Теперь спи.

— Спокойной ночи, жена.

— Спокойной ночи, муж.

Закрыла глаза и улыбнулась. Внутри было тепло, уютно, спокойно. Как дома. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» и не соврала. Как в тот вечер, когда танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами. Как сейчас — здесь и теперь, навсегда.

Глава 25. Эпилог второй. Через год в Купальскую ночь

В ночь на седьмое июля, в половине одиннадцатого, луна висела над Лысой горой как жёлтая монета, брошенная в чёрное бархатное небо. Костёр в центре поляны горел ровно, без ветра, и дым от него поднимался не столбом, а струился в стороны, обволакивая стволы сосен, будто кто-то невидимый раздувал его плавными взмахами крыльев. Воздух был тяжёлым от смеси запахов: полынь, зверобой, мокрый мох, нагретая за день хвоя и сладковатый дым от трав, которые Марфа набросала в огонь.

В левой руке держу то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Лена когда-то сняла её отвёрткой, и теперь овальное стекло с зазубренными краями лежит в ладони, холодное, царапающее кожу. Оно больше не ведёт в Навь, не манит в пограничье, не отражает чужих лиц. Просто зеркало. Как память. Как напоминание о том, с чего всё начиналось.

Сижу на старом пне — не на том, где когда-то стояло зеркало, тот давно сгнил и рассыпался в труху. Вместо него леший приволок новый, из корня старого дуба, и Марфа вырезала на нём руны. Пень широкий, плоский, на него можно положить локти, не боясь посадить занозу. Кладу на него руки, сжимаю пальцы и смотрю, как угли переливаются от алого к синему. Плед на плечах не тот, что в прошлом году. Марфа связала новый — из козьего пуха, мягкий, почти невесомый, но тёплый, как печка. Пахнет мылом и можжевельником.