Книга Нечисть на полставки, страница 121 – Марина Андреева

— Тогда будем ждать.

В десять утра сидели на диване, ждали. Включила телевизор — чтобы не слышать тишину, которая давила на уши. На экране шла передача «Давай поженимся»: ведущая в ярко-красном платье с блёстками утешала плачущую невесту, жених сидел с каменным лицом и покусывал губу. В зале хлопали, ведущая что-то вещала про любовь и доверие.

— Почему ты смотришь этот ужас? — спросил Яр, морщась. На его лице появилось выражение, как у кота, который попробовал лимон.

— Чтобы отвлечься.

— От чего?

— От страха.

— Ты боишься? — он повернулся ко мне, взял за подбородок.

— Да, — честно ответила, глядя в его карие глаза. — Но не так, как раньше. Раньше боялась потерять тебя. Боялась, что ты умрёшь, а я останусь пустой. Теперь боюсь, что он снова заберёт мои чувства. Что перестану тебя любить.

— Не заберёт, — он поцеловал в кончик носа. — Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Алиса. А я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время.

Улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. В этот момент экран телевизора замигал. Изображение пошло полосами, как в старых приёмниках, когда ловишь помехи. Звук превратился в шипение — сначала тихое, потом громче, пронзительнее. Ведущая застыла с открытым ртом, жених и невеста замерли в неестественных позах. А потом из динамиков полилась дудочка — та самая, знакомая до боли, до мурашек, с Купальского луга, из Нави, из снов. Печальная, тягучая, с переливами.

— Он идёт, — прошептал Яр, и почувствовала, как его пальцы сжали мои.

Из телевизора, прямо из экрана, начала проступать фигура. Сначала рука в белом рукаве, расшитом золотом. Потом плечо, шея, голова с венком из огненных цветов — они горели, но не сгорали, переливались алым, золотым, багровым. Купала шагнул в нашу гостиную — босиком, как всегда, в длинной белой рубахе, подпоясанной кожаным ремнём с медными бляхами. На поясе — укулеле. Волосы распущены, в них — живые искры.

Он оглядел комнату: диван, ковёр, книжные полки, Кощея, который зашипел и спрятался под кресло. Потом посмотрел на нас — долгим, холодным взглядом белых глаз с вертикальными зрачками.

— Ну здравствуйте, голубки, — сказал он, разводя руками. — Ваша любовь меня раздражает. Я бог страсти, огня и летнего солнцестояния, а вы тут сопли развели. Уютненько у вас, но противно. Всё у вас хорошо, всё у вас ладно. Даже кот облезлый и тот счастлив.

— А тебе что, завидно? — спросила, вставая с дивана.

— Завидно? — он усмехнулся, и усмешка была кривой, как сухая ветка. — Мне скучно. Вы — моя лучшая игрушка за пятьсот лет. Я за вами наблюдал — как ты брызгала в него баллончиком, как он поджигал галстуки, как вы танцевали на лугу, как плакали в Нави. А теперь игрушка сломалась. Скучно.

— Мы не игрушки, — сказал Яр, вставая рядом.

— Вы — всё, что у меня есть, — он провёл рукой по венку, и цветы вспыхнули ярче. — Я бог. Я не могу любить, не могу чувствовать, не могу умирать. Только смотреть, как вы мучаетесь. Или радуетесь. И то, и другое — развлечение. Но страдания интереснее.

— Ты чудовище.

— Я бог, — поправил он. — Но сегодня я пришёл не спорить о терминологии. Я пришёл требовать.

— Чего? — спросил Яр, заслоняя собой.

— Чтобы ты вернулась в состояние холода, Алиса, — он посмотрел на меня, и в его белых глазах не было ничего — ни злобы, ни жалости. — Забыла его. Стала пустой. Или я заберу его в Навь. Прямо сейчас. Выбирай.