Книга Windows. Окна Большого города, страница 57 – Марина Белкина

Я опустил голову.

— Или письмо. Крошечное письмо. Или даже телеграмму из нескольких слов. Полковнику никто не пишет… Все дело в лице, – твердил он.

Он смотрел в заклеенное окно с разбитыми стеклами.

История Машули

Я был молод, полон сил, недавно окончил модный вуз и сорвал джекпот: получил работу мечты в импортной юридической конторе. Жизнь моя была размечена, как географическая карта мира, и строго определена населенными пунктами – разноцветными кружками напоминаний моего смартфона. Я работал сутками – в прямом смысле, – он усмехнулся. – Так, как будто уже умер и стал привидением. Однажды торчал в офисе до пяти утра, потом поехал домой, принял душ и снова вернулся на работу. Зато купил собственную двушку в доме с подземной парковкой. В кредит, но все-таки… Дом находился рядом с парком, а внизу река. Каждый день один час я посвящал спорту, потому что работа изнашивает, а свой «аватар» надо поддерживать в хорошем состоянии. В тот день я ехал на велосипеде вдоль берега. Посмотрел на часы, и тут, как черт из табакерки, выскочила девка с выпученными глазами. Я наехал на нее и вылетел из седла. Я, знаешь, в первый момент о велике подумал – горный, двадцать скоростей, со всеми наворотами. Смотрю, а она валяется, платье задрано, все ляжки наружу.

Я говорю:

– Куда вас несет, это же велосипедная дорожка.

А она:

– Там уточки.

Голубые глаза на детском лице, черные волосы до самой задницы. Задница, кстати, толстовата, на ее месте я бы пошел хотя бы на йогу.

– Идти можете? – спрашиваю я.

Она кивает. Платье грязное, мятое сзади. В общем, карабкаюсь я вверх по лестнице от набережной к парку, в одной руке – велосипед, в другой – толстая девка, и проклинаю себя за сраное джентльменство.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Машуля. У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я говорю:

– Да у меня совещание с партнером. За опоздание руководство по головке не погладит, понимаете?

Она кивает.

– У меня дома чай и пряники. Будем пить чай с пряниками.

Я понял, что она странная.

Она жила в уродливой пятиэтажке. В квартире бардак: всюду тюбики с красками, деревянный мольберт у окна. И картины тоже странные. На одной нарисована цыганка в красной юбке с седыми волосами, заплетенными в косички. Цыганка сидела на телеге с оглоблями. На заднем плане – православный храм. Рядом с цыганкой прыгала маленькая девочка, тонкая и невесомая. И голубая, как вода. Внутри девочки плавали рыбки.

Я спрашиваю:

– Откуда такие странные образы?

Она смотрит, глаза выпучила, рот открыла.

Я понял, что она совершенно не в себе, и стал прощаться.

Лицо ее скривилось, и она всхлипнула:

– Больно.

Вскочила на ноги и стянула платье. Кровь бросилась мне в лицо. Под дурацким мятым платьем она оказалась голой и совершенной, как амфора. Большая грудь с яркими сосками, тонкая талия и в крутые бедра. На одном бедре растекался лиловый синяк. Я почувствовал невероятную слабость в ногах и рухнул на колени. Двумя пальцами провел по синяку и с силой нажал на него. Машуля ахнула и захныкала. Показалось, что комната вместе с бардаком и наркоманскими картинами погружается в темноту. Или это в глазах потемнело? Я сбросил с дивана несколько холстов и повалил на него Машулю…

Потом я сидел в драном кресле, тупо уставившись на неоконченную картину на мольберте. Многоэтажный дом в огне, внизу пожарная машина. Пожарный спускается по лестнице с маленькой девочкой на руках.