Книга Windows. Окна Большого города, страница 143 – Марина Белкина

— Поставь мне пять звездочек в приложении. Ох, память ни к черту, – сказал таксист и растаял в заснеженном небе.

Осенью птицы чувствуют беспокойство. Их зовет в путь тяга странствий. Птицы сбиваются в стаи и отправляются в жаркие страны. У Белой птицы не было своей стаи, она даже не знала, какая она птица. И птица ли? Белая птица осталась зимовать на привычном месте. И тяга странствий осталась. И снедала ее изнутри.

Белая птица летела над заснеженными полями и лесами, над рекой, покрытой коркой льда с островками темно-серой воды, пока наконец не увидела посреди белого поля одинокую избу с деревянными ставнями, резными наличниками и красной печной трубой на крыше. Белая птица начала снижаться, ударилась оземь и превратилась в Еву.

Ева поднялась по деревянным ступеням, прошла через сени и замерла на пороге горницы. Неведомая сила сковала Еву по рукам и ногам. Она не смогла больше сделать ни шага и в бессилии опустилась на скамью у входа. Внутри изба выглядела не так, как раньше. Нарядная прежде печь оказалась без изразцов, она была побелена. На печи сушилось простое платье, рядом висел шкафчик с посудой, которого Ева раньше не замечала. Посреди горницы стоял добротный деревянный стол, а рядом – старинные напольные часы. Ева разглядывала качающийся маятник, и никак не могла понять, что не так. По коже побежали мурашки: стрелки часов ползли в обратную сторону. Горницу окутывали густые сумерки, хотя, когда минуту назад Ева входила, на дворе было утро. У деревянного стола располагался светец с лучиной, под которую поставили кадушку с водой. Свет лучины отражался в воде, наводил морок. Казалось, на изображение горницы наложили фильтр, из-за которого все вокруг стало выглядеть, как на старой пленке.

У стола стояли мужчина и женщина, одетые как крестьяне начала прошлого века. Женщина, еще не старая, была в белом платке, повязанном под подбородком. В простом платье и черных сапогах не по размеру. Мужчина, черноволосый и черноглазый, в овечьем полушубке, в рубахе навыпуск, держался чуть поодаль и мял в руках шапку. Маб держала сверток с младенцем. Легко, словно перышко. Как ей это удавалось с ее больной рукой?

Женщина в платке плакала.

— Я на печь полезла, а ее в руках держала… А тут теленок… зацепилась за веревку… Упала… а она из рук выскочила и шмякнулась…

Маб положила сверток на стол, ощупала и грозно взглянула на женщину.

— Мешок с костями.

— Ну, мать, надо доски готовить, – поджал губы мужик с шапкой в руках.

Женщина заплакала еще пуще.

Руки, черные от загара, словно принадлежащие другому человеку, сильные, как крылья, мяли свитого младенца, словно глину. Ставили на место маленькие косточки. Закрывали. Запрещали смерти. Сохраняли форму, придуманную Богом. Сохраняли лучиной теплящуюся внутри маленькую жизнь. Личико, похожее на маску, скривилось, и девочка улыбнулась.

— Э, мать, доски рано! Будем жить, – засмеялся отец.

Часы пробили двенадцать. Горница, освещенная лучиной, с мужчиной, женщиной, маленькой девочкой и старинной печкой стали таять. Глаза Евы слипались, как будто ей ввели наркоз. Кажется, она уснула ненадолго, а когда проснулась, все было, как раньше. Горница с нарядной печью с изразцами, лавками, скамьями, прялкой под иконами в красном углу и двумя окошками, из которых струился свет молодого утра. На полу, свернувшись клубком, дрых белый кот. Второй умывался на лавке. Намывал новых гостей. Из прошлого или будущего? Людей, фей или духов?